Несколько дней спустя у моей матери был отгул. Одна хорошая новость. А вторая – начинался новый месяц. Всё равно что новая жизнь. В начале каждого нового месяца моя мать пыталась поправить дела конца предыдущего. Каждый раз в это время она говорила:

– Давай-ка устроим что-нибудь этакое.

Я прислушивалась к тихому скрипу из гостиной. Она сейчас проснётся. Она ворочалась на большом надувном матраце. С вечера она его накачивала, а утром снова выпускала из него воздух, складывала свою постель и совала за кушетку.

Потом я слушала, как моя мать шлёпает по кухне босыми ногами. Как наполняет водой кипятильник, открывает духовку, достаёт противень, снова задвигает его и закрывает дверцу.

Я лежала в своей кровати и мечтала о нашем отпуске. В последние дни я то и дело сравнивала фотоснимки с Северного моря с пейзажами из Франции. Разумеется, я раздобыла ещё и каталог Северного моря. Когда я пришла домой с ним под мышкой, моя мать лишь удивлённо подняла брови, но ничего не сказала.

Потом произошло нечто примечательное. Чем дольше я разглядывала фотографии из Франции, тем бледнее становились снимки с Северного моря. Чем дольше я смотрела на бесконечные променады набережных, окаймлённые пальмами, на разноцветные старые города, гигантские яхты в порту и французские блинчики с шоколадом, тем больше мне хотелось поехать во Францию. Под конец я уже не была уверена, считается ли вообще отпуск, если остаёшься на него в Германии.

И когда моя мать этим утром внесла в мою комнату горячие круассаны и кружку кофе с молоком, я уже окончательно определилась.

– А во Франции это в тысячу раз вкуснее, – сказала она.

– Хорошо, поедем во Францию! – ответила я с набитым ртом.

Моя мать проделала танцевальное па и поклонилась:

– Merci, Madame!

Я думаю, это были единственные французские слова, какие она знала. Если не считать Croissant и Crêpe, конечно.

И потом она сказала:

– Давай устроим что-нибудь этакое. Поедем в город. Ты можешь подыскать там себе новое платье.

Мы припарковали «ниссан» в подземном гараже у реки. Оттуда пришлось идти в город минут десять, но оно того стоило. Подземный гараж был самый дешёвый. Кроме того, мы шли вдоль реки.

Река разделяет наш город на две половины. На нашей стороне был один участок берега, где разрешалось жарить на гриле. В тёплые дни люди собирались там семьями. Такими большими, что не разберёшь, кто там кому отец или дядя, родная сестра или кузина. Но это и не играло роли, потому что все они были заодно. Женщины сидели на пёстрых покрывалах, мужчины играли в боулинг или во фрисби. Потом они помещали на гриль огромные шампуры. Дети бегали вокруг и иногда ссорились. А затем просто находили себе кого-нибудь другого для игр.

Иногда и мы с Леей после школы валялись в траве на берегу. Лея была моей лучшей подругой. Мы вместе лежали на берегу и делали домашнее задание. По крайней мере, я. Лея в это время комментировала одежду людей, которые прогуливались вокруг. У Леи был какой-то пунктик насчёт одежды. Судя по её собственным платьям, у её семьи было достаточно денег, чтобы летать к морю, причём первым классом, заказывать себе обеды из трёх блюд, ещё даже не проголодавшись, или ходить на шопинг, не износив ещё старые вещи.

Когда мы с моей матерью добрались до центра, я уже решила направиться в наш привычный секонд-хенд, но она поймала меня за руку.

– Нет, сегодня будет что-то совершенно новое.

– Но… – начала было я, но мать приложила мне палец к губам.

И так получилось, что половину дня я провела в примерочной кабинке самого большого торгового центра в городе. Моя мать только успевала приносить мне платья одно за другим. Я все их перемерила и во всех казалась себе чужой и незнакомой. Мне не хотелось иметь лиловое платье в цветочек или в полоску.

– Посмотрим ещё, не найдём ли что-нибудь, – сказала моя мать.

Но этого не потребовалось. Моё платье не висело среди других. Оно пряталось среди джинсов. Я сразу же знала, что нашла то, что надо. Как будто на нём было написано моё имя. Оно было лимонно-жёлтое и сразу село на меня как влитое. Лямочки были шириной в два пальца и сдвоенные. На каждой стороне можно было подогнать их длину при помощи пуговицы. И самое прекрасное – пуговицы в форме подсолнухов.

– Ну, как тебе? – спросила я, выйдя из примерочной кабинки.

– Какие пуговки! – сказала моя мать. – Чудесно! Они фарфоровые?

Моя мать любила цветы подсолнуха. Совсем недалеко от нашего дома они росли во множестве. И когда моей матери требовалось какое-то утешение, она говорила:

– Эй, Билли, идём к подсолнухам!

Тогда мы оставались там до тех пор, пока жёлтые лепестки не начинали пылать в закатном солнце.

– Они умные, – говорила моя мать. – Всегда поворачиваются к свету.

Она бы никогда не срезала цветок подсолнуха и не поставила его в вазу.

– У насилия много лиц, – говорила она, – и срезать цветы – одно из них.

Продавщица завернула платье в бархатную бумагу розового цвета и потом уложила в белую коробку. А коробку вложила в белый пакет. В этот момент я поняла, что ни за что не выброшу упаковку.

Мы с матерью вышли из магазина рука об руку. Шли под солнцем, и моя мать спросила:

– Хочешь мороженое?

Мы зашли в «Венецию», и мне было позволено заказать себе «Райский сад», самую большую порцию, какая только была в кафе.

– Ты им рисуешь, а не ешь, – смеялась моя мать, когда я перемешала сорта «земляника», «маракуйя» и «кокос» и назвала этот вновь возникший сорт «фламинго».

Когда я высосала всю эту густую массу через соломинку, моя мать попросила счёт. И дала хорошие чаевые.

Потом сказала:

– Сегодня мы прыгнем с десятиметровой вышки. Сегодня подходящий день для этого.

Её взгляд был мне уже знаком. Так она смотрела, когда сама себе удивлялась. То, что для других людей было рутинным делом, для моей матери было спонтанностью: это придавало ей твёрдую опору.

Во сне мне часто снилось, что я прыгаю с вышки. Но всякий раз перед тем, как нырнуть в воду, я улетала прочь. Когда я просыпалась, сердце сильно стучало мне в грудную клетку изнутри.

Не успели мы дойти до бассейна, как пошёл дождь и вдали загремел гром. Кассирша не хотела продавать нам входные билеты.

– Касса закрывается за час до закрытия бассейна, – сказала она через решётку оконца и положила свои толстые пальцы с красными лакированными ногтями и дешёвым колечком на стол перед собой. Рядом лежала пачка сигарет. Она была открыта, и оттуда выглядывала одна. Наверняка она планировала устроить перекур.

– Мы могли бы проскользнуть, – шепнула я моей матери на ухо, но она помотала головой и осуждающе цокнула языком, как всегда, когда считала, что я говорю глупости. Потом повернулась к билетёрше:

– У этой юной леди, – показала на меня моя мать, – тут есть кое-какие дела. И сейчас, – она демонстративно посмотрела на свои наручные часы, – ещё шестьдесят две минуты до закрытия бассейна.

Она скрестила на груди руки. И хотя она была изящного телосложения, этот жест подействовал.

Внутри было всего несколько купавшихся. Мы поставили свои сумки на травяной настил и разделись до нижнего белья. К счастью, на моей матери были нормальные трусы, а не из категории «у-меня-встреча-и-я-должна-хорошо-выглядеть».

Она прыгнула первой. Дошла, глядя прямо перед собой, до края платформы и на мгновение замерла. Потом подняла руки вверх, как будто хотела кончиками пальцев дотянуться до неба, и сложила ладони. Её тело натянулось как тетива лука, и она почти беззвучно вонзилась в воду. Превосходный прыжок головой вниз.

– А теперь ты, – улыбнулась она, когда подтягивалась вверх на бортик бассейна и сглаживала воду из волос. – Главное – не красивый вид. А то, что ты полагаешься на себя.

Моя мать всегда умела находить правильные слова.

Я поднялась по железной лестнице на самый верх. Моя мать уменьшилась, а голубая поверхность стала угрожающей. Я представила себе, что вышка – это скала, а бассейн – это море. Я представила себе, что я русалка, а море – моя родина.

И тогда прыгнула. Когда я выбралась из воды на дрожащих ногах, моя мать достала из сумки пакет:

– Для самой храброй девочки, какую я знаю, – сказала она. И погладила ладонями по бумажной обёртке. Бумага зашелестела. В ней был красный купальник. Спереди на нём красовался плавник акулы, а под ним надпись BEWARE OF THE SHARK![6] Это был самый крутой купальник, какой я когда-либо видела.

– Откуда он у тебя? – спросила я.

Моя мать засмеялась:

– Из магазина. Ты так долго там ковырялась, я могла бы купить ещё десяток вещей.

Я обняла её.

– Откуда ты знала, что я прыгну?

Она пожала плечами:

– Я как-никак твоя мать.

Всё сегодняшнее было лучшим «не-деньрожденным-подарком», какой я когда-либо получала.

Дома мы ждали, что до нас доберётся гроза, но ничего не случилось. Мы распахнули дверь квартиры и все окна. Мы надеялись, что к нам ворвётся свежий бриз, но гнетущая жара так никуда и не уходила. А потом небо просто разверзлось, и вода так и грянула с неба и с листьев деревьев.

Мы с матерью сидели на кушетке и ели арбуз.

Кушетка была у нас излюбленным местом. Моя мать несколько лет назад притащила её со свалки. Ахмед ей помогал, и это была его идея насчёт шампуня для ковров. Он чистил этим шампунем свои молельные коврики, которые сушились на солнце перед нашей квартирой, и моя мать почистила этим средством обивку из синего велюра, которая в нескольких местах была в пятнах.

Было в нашей кушетке что-то магическое, в этом я не сомневалась.

Она развязывала моей матери язык. Раньше я почти ничего не знала о её прошлом. Я не знала даже, кто был мой отец. Но иногда я всё же кое-что узнавала.

Например, что моя мать росла неподалёку от Будапешта в деревне. Её отец построил их дом своими руками.

Там были три детские комнаты, но использовалась только одна из них. Остальные были запланированы для братьев-сестёр моей матери.

– Но они так и не родились. Умерли до этого.

– Почему? – спрашивала я.

– Не знаю.

Рядом с домом были сад и хлев. В детстве моя мать играла с кошками, курами и козами. В нашей гостиной висело фото: она сидит верхом на свинье и смеётся в камеру. Тогда было много работы, а отца уже не было. Рак отнял его у моей матери, месяц за месяцем понемногу. Когда ей было десять лет, она села на край кровати своего отца и взяла его за руку.

– Его кожа была уже почти прозрачной, – рассказывала моя мать.

Ей пришлось пообещать ему, что она со всем справится одна.

В тот же день он и умер.

– А что было худшим в том, что ты осталась без отца? – спросила я.

– Остаться наедине с матерью, – коротко ответила она. – Рука у неё была всегда быстрее языка.

Может, как раз поэтому, думала я, мы ни разу и не ездили к ней в Венгрию.

Я откусила большой кусок арбуза. Сок потёк у меня по подбородку и закапал на бумажку у меня на коленях.

– Солнцезащитный крем, шляпы от солнца, солнечные очки, – диктовала мне мать и веселилась, что всё, что она назвала, было связано со словом «солнце». У моей матери было хорошее настроение. Не знаю, то ли причина была в шампанском, которое она подливала себе в сок, то ли во Франции.

Мы хотели уехать как можно скорее. Моей матери оставалось лишь кое о чём договориться у себя на работе.

Через полчаса список необходимых вещей был готов.

И тогда мне вдруг кое-что пришло в голову.

– Но у нас же нет чемодана. Или есть?

Моя мать долго смотрела на меня так, будто должна была сперва подумать, что я такое говорю. Потом она засмеялась. Смех лился из неё как лава из вулкана, и я была уверена, что её слышат все на нашем этаже. Когда она успокоилась, то пожала плечами и сказала:

– Мы просто бросим все вещи в машину.

В эту ночь я пробралась к матери на надувной матрац. В какой-то момент я проснулась, потому что мне приснился дурной сон. Сперва я скакала верхом на морском коньке по подводным мирам, ночевала в огромных морских раковинах и взбиралась по водорослям на поверхность воды, где сверкало солнце. Потом – вдруг – вокруг меня стало темнеть, становилось всё хуже видно. А мне самой становилось всё удушливее. Когда я проснулась, у меня колотилось сердце.

– Мне опять приснилось море, – сказала я.

– Что? – заспанно спросила моя мать.

– А мы никогда не жили на море?

– Разве что в другой жизни, – ответила она и снова заснула.