Вдруг мысль позвонить бабушке перестала казаться мне плохой. Я уже хотела взять в руки трубку, как раздался звонок. На какое-то мгновение мне показалось, что это звонит телефон. Но то был дверной звонок. Людгер был на кухне и убирал остатки нашего обеда. Мы ели рыбный суп.

Я услышала его шаги в прихожей.

Я не могла видеть, кого он пригласил войти. Но голос тотчас показался мне знакомым. Я похромала к двери в гостиную. К этому моменту я обходилась уже и без костылей. Мои ступни почти зажили.

Гостьей оказалась госпожа Крузе.

Я чуть было не побежала к ней, но потом всё-таки остановилась в дверях.

– Здравствуйте, госпожа Крузе, – сказала я вместо этого и помахала носовым платочком, который как раз держала в руке.

– Привет, морская девочка, – сказала госпожа Крузе.

В её взгляде читались мириады вопросов.

Как и у Людгера.

– Дело давнее, – сказала госпожа Крузе, обращаясь теперь к Людгеру. – Вы когда-то давали моей дочери уроки верховой езды.

По мере того, как госпожа Крузе говорила, её голос менялся. Он становился таким мягким, как будто она боялась что-то разбить.

– Да, конечно! Эдда! Входите же! – сказал Людгер. Он протянул руки, чтобы взять у госпожи Крузе пальто. В тот же момент госпожа Крузе повернулась в сторону, и её пальто соскользнуло у неё с плеч. Людгер подхватил его. Это выглядело как небольшой танец.

Мы сели в кухне. Людгер разогрел для госпожи Крузе рыбный суп.

– Откуда вы знакомы? – спросил он.

– Билли, ты расскажешь? – спросила госпожа Крузе и погрузила ложку в суп. Свою сумочку она повесила на спинку стула.

Я рассказала о свидетельстве в вещах моей матери, о женщине в народном университете и о моём визите к госпоже Крузе. Только о моём открытии на кладбище я не упомянула. Я не знала, известно ли об этом Людгеру. И я не хотела ставить госпожу Крузе в неприятное положение.

– После твоего звонка я беспокоилась, – сказала госпожа Крузе и посмотрела на меня. – Я не знала, что ты имела в виду, когда говорила, что скоро придёшь домой. Сперва твоё купание в море, потом этот звонок…

– Какое купание в море? Какой звонок? – спросил Людгер.

Он откупорил бутылку белого вина и наполнил наши стаканы. Может быть, он забыл, что день едва перевалил на вторую половину. Может, он не подумал о том, что я слишком юна для алкоголя. А может, ему всё это было просто безразлично на текущий момент.

– Я позвонила госпоже Крузе, когда ты хотел, чтобы я позвонила моим родителям.

– А когда ты была в море?

– Накануне. Но, собственно, теперь это уже не важно.

Людгер кивнул.

Госпожа Крузе промокнула рот салфеткой и отпила глоток вина.

– Людгер, а я и не знала, что у вас тоже есть дочь.

Госпожа Крузе сказала тоже. Она говорила о своей умершей дочери как о живой. Может, госпожа Крузе и разговаривала со своей дочерью, как я разговаривала с моей матерью. Может, теперь так и останется навсегда.

Людгер посмотрел на меня. Потом он сказал:

– Марика тогда привезла Билли с собой. Она не моя биологическая дочь.

– Ах, – сказала госпожа Крузе. – А твой отец…

– …скотина, – сказала я и пожала плечами.

– Откуда вы знали, что Билли меня нашла? – спросил теперь Людгер.

Госпожа Крузе улыбнулась:

– Моя сестра видела вас – с девочкой. Нетрудно было выяснить, что это Билли.

– Вы же не подумали, что я похитил Билли?

Госпожа Крузе едва не поперхнулась своим вином.

– Нет, конечно же нет! А если бы и да, то вам бы далеко не уйти.

– Но тем не менее вы захотели посмотреть, как обстоят дела?

– Конечно.

– Потому что я старый хрыч, который почти не выходит на контакт с внешним миром?

О, Людгер, подумала я и усмехнулась. Вдруг он показался мне человеком, с которым мне действительно хотелось иметь родство. Может, моя мать наложила на него отпечаток. Я где-то читала, что люди в парах в какой-то момент становятся похожи друг на друга. Правда, это происходит лет через пятьдесят или вроде того. То есть нет шансов, что где-то разгуливает мужчина, похожий на мою мать.

Госпожа Крузе совсем успокоилась.

Она положила свою изящную руку с длинными пальцами на стол. Она не носила обручальное кольцо, но на её среднем пальце было массивное серебряное. Потом она подалась вперёд и сказала:

– Ваш юмор мне нравится. Я просто хотела знать, как продолжилась история Билли. И я хотела убедиться, что с ней всё в порядке.

– И как? – спросил Людгер, повернувшись ко мне.

Я всё ещё улыбалась и ничего не могла с этим поделать.

– Со мной всё хорошо, – сказала я.

И это была правда.

Госпожа Крузе и Людгер продолжали беседовать. Чем дольше они говорили, тем меньше, казалось, они замечали, что я тоже сижу за столом, как будто я была невидимкой. Но они всё равно говорили только о людях, которых я не знала, и об островной политике, которая меня не интересовала.

Я дремала с открытыми глазами, пока Людгер вдруг не забрал мой стакан вина.

– Эй! – возмутилась я.

– Тебе действительно уже хватит, – покачал головой он, и я не стала протестовать. Язык у меня во рту лежал как тяжёлая дохлая рыба. Помню, что потом я лежала на кушетке, а Людгер протягивал мне чашку.

– Фу, гадость, – скривилась я, когда отхлебнула.

– Глотай, – приказал Людгер.

– А где госпожа Крузе? – спросила я и почувствовала себя уже немного лучше.

– Ушла.

– Почему?

– Уже шесть часов. У госпожи Крузе есть свой собственный дом. Ты забыла? Ты же там у неё была.

Разумеется, я не забыла.

Но то, что день на острове, собственно, заканчивается в пять часов, я и правда забыла.

– Не выйти ли нам прогуляться? – спросила я.

– Хорошая идея, – сказал Людгер. – Встретимся снаружи.

Луна только что взошла, и у нас под подошвами хрустел песок.

– Я очень любил твою мать. Она была умная и красивая, – сказал Людгер.

Наконец-то, подумала я. Меня это не удивило.

Луна размягчила сердце, а мягкое сердце делает человека разговорчивым. Это я знала по моей матери.

– Она была недостаточно умной. Иначе бы она тебя не оставила.

– И умные люди порой боятся, – сказал Людгер.

– Что ты имеешь в виду?

Я не могла припомнить, чтобы моя мать когда-нибудь чего-нибудь боялась. Моя мать могла гладить пауков, как будто это были кошки. Она никогда не пугалась темноты, и она прыгала с десятиметровой вышки. И я уверена: будь в бассейне пятнадцатиметровая вышка, она прыгнула бы и с неё.

– Твоя мать всегда искала приключений. Я думаю, она боялась прожить обывательскую жизнь.

– А что это такое?

– Не знаю, – сказал Людгер. – Жить в одном доме. Выйти замуж. Завести детей. И подобные вещи.

Но Богу угодно, чтобы люди женились и рожали детей. По крайней мере, так написано в Библии.

– Ты думаешь, моя мать умерла, потому что Бог хотел её наказать?

Людгер посмотрел на меня испуганно:

– Нет, конечно же нет!

А потом он тихо продолжил:

– Как жаль, что она умерла как раз тогда, когда хотела прибрать за собой.

Я, конечно, знала, что он имел в виду. Но не была уверена, что Людгер был прав. Во всяком случае, бабушке она открыла дверь при одном условии: не говорить о прошлом.

– Моя мать ненавидела прибираться.

Людгер кивнул:

– Я знаю.

– Насколько одиноким ты чувствовал себя – от единицы до десяти, – когда моя мать уехала? – вот что мне хотелось знать.

– На двенадцать, – сказал Людгер. – Но наверняка всё же не таким одиноким, как ты.

– У тебя тоже выпадали волосы?

– Нет, – сказал Людгер. – Только зуб.

– Зуб?

– Посмотри, – сказал он и предъявил мне свою челюсть. Один коренной зуб отсутствовал. – Но я не думаю, что это как-то связано с твоей матерью. Просто случайность. В моей семье у всех были плохие зубы. Так что радуйся, что я не твой родной отец.

В песке перед нами что-то блеснуло.

Я нагнулась. Это была раковина. Очень красивая. Она выглядела так, будто явилась из рая. Я протянула её Людгеру:

– Что это за раковина?

– Не знаю, – сказал он. – Может быть, занесло сюда по ошибке. Я таких никогда здесь не видел.

Я хотела сунуть раковину себе в карман брюк, но она не влезала. И я продолжала держать её в руке.

– Лучше оставь её здесь, – сказал Людгер.

– Почему?

– Наверняка есть какая-то причина, почему она здесь очутилась, разве нет?

Я опустила раковину в песок. Потом спросила:

– Может, начнём сначала? Расскажи мне, как ты познакомился с моей матерью.

И тогда Людгер наконец поведал мне их историю.

Он встретил мою мать в Венгрии, на конной ярмарке. Она там работала гидом-переводчиком. Людгер увидел мою мать – и всё, ему пришёл конец.

– Пару раз мы вместе выходили на люди, а потом мне разрешили познакомиться с вами.

– С кем с нами?

– С тобой и твоей бабушкой. Твоя мать снова жила дома. Бабушка пригласила меня на кофе с пирогом. И я могу сказать тебе одно: пирог был единственной сладостью в тот день.

Я поневоле рассмеялась.

– И потом? Что было потом?

– Потом твоя мать уехала со мной в Германию. Поначалу всё было внове. А потом наступили будни.

Я посчитала этот рассказ слишком сокращённым, но не хотела жаловаться. Вместо этого я сказала:

– Всё произошло после той фотографии, да?

– О чём ты? – спросил Людгер.

Это фото было вложено в мою тетрадь для записей, а она всегда была при мне. Я достала фото и поднесла Людгеру прямо под нос:

– Это же твоя рука у неё на плече, нет?

– Да, моя, – сказал он.

И я сказала:

– Мама выглядит тут такой счастливой.

И он сказал:

– Да, так было вначале.

Я попыталась представить мою мать на острове. Я посадила её на этот противный диван, вручила ей вилы для уборки навоза и поместила её в конюшню, я отправила её гулять по пляжу, а потом уложила её под тяжёлое одеяло. Но как-то всё не клеилось. Ощущалась какая-то шершавость.

– И что в итоге? – спросила я.

– Это всё равно оказалось неожиданностью, – сказал Людгер. – Я долго себя спрашивал, в чём была моя вина.

– А теперь ты знаешь?

Людгер сунул руки в карманы куртки. Похолодало.

– Нет. Может, мне следовало больше разговаривать с твоей матерью.

– Ты можешь просто делать как я, если хочешь потренироваться. Уж что-что, а говорить я мастер.

– Но и в делах побега ты тоже большой мастер, – сказал Людгер.

– Так было раньше.

– Тогда сейчас мы можем пойти домой.

Так мы и сделали.