На следующее утро отец разбудил меня словами:

– Сегодня будем учиться верховой езде.

Я ещё не выспалась. Но при этих словах выпрыгнула из постели и сразу побежала в душ.

Мы позавтракали только ломтём хлеба. Потом отец сказал то же, что говорил каждый день:

– Встретимся снаружи! – И ушёл.

В прихожей я влезла в свои кроссовки, но потом мне в голову пришла одна мысль. Я побежала к себе в комнату и достала из спортивной сумки ковбойские сапоги.

– Хауди, – сказала я сама себе, когда разглядывала себя в зеркале. Я по телевизору видела, что ковбои так приветствовали друг друга.

Отец уже выбрал мне коня и как раз укладывал ему на спину попону. Это оказался Лаки.

– Как тебе, я выгляжу как настоящая ков-гёрл? – спросила я, повертелась перед ним и подняла правую ногу, чтобы он поближе разглядел мои сапоги.

– Скорее как шоу-гёрл из Лас-Вегаса, – ответил отец. Он был прав. Эти сапоги больше подошли бы к сцене, чем к конской спине.

– Моя мать не хотела, чтобы они испачкались. Поэтому никогда их не носила, – сказала я. – Тебе надо было подарить ей не только сапоги, но и витрину для них. – Я немного подумала, не переобуться ли мне в кроссовки, но всё же решила всё оставить как есть, чтобы скорее начать, не теряя времени.

– Хорошая идея с витриной, – сказал отец и водрузил на попону седло. – Но сапоги я ей не дарил. Я уже тогда находил, что это китч. Они у неё от Ласло.

Я поняла не сразу. На место как будто встала ещё одна деталька пазла.

А когда я поняла, я упала.

Я падала, падала и падала и не могла этого осознать.

Я даже не задала вопроса, а ответ на него уже знала. Я знала ответ ещё до того, как вопрос сорвался у меня с губ.

– Тебе тогда было полгода, – сказал Людгер. Он сел на опрокинутый ящик от яблок. Одной рукой подпирал подбородок. Не глядя на меня, спросил: – Мать тебе не рассказывала?

– Нет! – крикнула я. – Нет! Нет! Не рассказывала! Никогда! Никогда!

Я стянула сперва один, потом второй сапог и швырнула их оба в стойло лошади.

И потом побежала. Людгер попытался меня удержать, но я была быстрее. На бегу я кричала. Я просто не могла остановиться. А ведь это не так просто – кричать, когда бежишь. И в какой-то момент надо что-то из этого прекратить. Я прекратила кричать и бежала дальше. И не оборачивалась.

Я добежала до деревни. Там мне пришлось остановиться. Носки мои порвались, ступни были ободраны, а лёгкие болели. Каждый вдох причинял мне боль. Я не знала, куда мне идти, и я пошла в церковь.

Там я села на скамью.

Церковь была пуста.

Я тоже.

Ветер остудил моё сердце.

Я ощупывала карманы брюк в поисках денег, но не находила их. Я зажгла две свечи, не бросив в ящик ни одной монеты. Я смотрела на горящие свечи и сказала: «Пошёл ты к чёрту, Бог!»

– Пошла ты к чёрту, мама!

Я сказала это нарочито громко. Я хотела быть уверена, что они оба меня услышали.

И потом я встала и побрела назад.

А что мне было делать? Остров есть остров. Он не безграничен.

Тетрадки для записей у меня с собой не было. Поэтому я говорила сама с собой. Люди, что попадались мне навстречу, отступали с дороги. Наверное, думали, что я сошла с ума. Но всё было наоборот.

Я сказала:

– Я больше не убегу.

Я сказала:

– Здесь моя история, а не твоя.

Я сказала:

– Прости меня, мама, пожалуйста.

Людгер уже шёл мне навстречу, и мы встретились на полдороге. Он набросил мне на плечи свою куртку, а потом поднял меня на руки. И понёс, будто младенца.

Дома он положил меня на диван. Потом принёс ведро воды, полотенце, йод, бинты и таблетку. И стянул у меня с ног последние клочья носков.

– Ой!

– Извини, – сказал Людгер и дал мне таблетку.

– Я так устала, – сказала я, и Людгер меня укрыл.

Я проспала всю вторую половину дня.

Проснувшись, я услышала шум из кухни. Хотела встать, но потом вспомнила про свои ступни. В дверях уже стоял Людгер.

– Тебе уже полегче?

Я кивнула.

– Не наступай на левую ступню, – сказал он и прислонил к подлокотнику дивана пару костылей: – Это на потом. А сейчас мы с тобой сперва поедим.

– Откуда у тебя костыли?

– Я однажды ломал ногу. Давно дело было.

Людгер приготовил спагетти болоньезе. Мы поставили тарелки себе на колени.

И тут он заговорил:

– Я правда думал, что ты знаешь, кто я такой.

– Это не твоя вина, – сказала я. – Моя мать виновата.

Людгер вытер рот. Он откашлялся и сказал:

– Ты имеешь право знать, откуда ты. Ты хочешь это знать?

Я кивнула.

И тогда он рассказал мне о моём отце. Он рассказал всё, что знал, не дожидаясь, когда я его попрошу об этом.

Моя мать познакомилась с моим отцом в академии танца в Будапеште. Он был её преподавателем по танцу и, как сказал Людгер, был первым мужчиной, в которого она влюбилась. Я уже могла себе представить, что это означало. Что она могла не есть по нескольку дней и не спала ночами. Я могла себе представить, что вместо этого она всё время сидела в своей комнате у окна и мечтала.

Людгер рассказал, что Ласло обещал моей матери, что достанет ей с неба звёзды. И что моя мать ещё никогда не была такой счастливой. Ласло обещал на ней жениться. Обещал ей купить дом, нет, построить его, причём своими руками, как это сделал когда-то её отец для её матери. Он обещал ей, что всегда будет с ней. И моя мать во всё это верила. Ещё и потом, когда уже давно была беременна.

Я представила себе типа привлекательной внешности, как он кладёт ладонь на живот моей матери. Она наверняка заранее думала, как назвать меня. Наверняка моя мать расписывала себе, как это будет – жить семьёй.

– Но в какой-то момент, – сказал Людгер, – твоя мать больше не могла танцевать. Живот уже вырос.

И пока моя мать в своей съёмной комнате шила детские распашонки, Ласло продолжал вести свою обычную жизнь. Чем реже она появлялась в академии, тем реже он ей звонил. И потом перестал заходить. В какой-то момент перестал отвечать на её звонки.

Моя мать, должно быть, чувствовала, что он её бросит. У моей матери было седьмое чувство на такие вещи.

– И что было потом? – спросила я.

– Твоя мать была в ярости. Сильно сердилась.

Она заявилась в академию, чтобы призвать его к ответу. Но его там не было. Говорили, что он получил контракт на работу в театре Софии. «Что этому негодяю надо в Болгарии?» – якобы крикнула моя мать. По крайней мере, одна из танцовщиц рассказала ей, что его видели с другой женщиной, болгаркой.

Моя мать переволновалась так сильно, что в тот же день у неё начались схватки. Она не знала, кого просить о помощи, и позвонила своей матери.

– Отношения у них были не особенно хорошие, – сказал Людгер. – Твоя бабушка и не знала, что твоя мать беременна.

Дорога от родной деревни моей матери до Будапешта была дальняя. И когда моя бабушка на следующее утро наконец-то приехала к матери, я уже была. Она родила меня совсем одна.

Когда Людгер рассказывал это, я так и видела, как лежу на животе моей матери. Я видела свои крошечные ручки и ступни и длинный, белёсый шнур пуповины.

– Твоя бабушка расплакалась, когда увидела свою дочь. И слёзы твоей бабушки преследовали твою мать.

У моей матери было по меньшей мере два объяснения, почему моя бабушка плакала. Первое: потому что моей матери пришлось всё выдержать в одиночку. Второе: потому что было позором родить дитя, не будучи замужем.

С этого момента бабушка использовала любую возможность, чтобы указать моей матери, как безответственно она поступила. А возможностей было много. У моей матери был на руках крошечный ребёнок, и она понятия не имела, как жить дальше. Поэтому она вернулась с моей бабушкой назад, в деревню.

– Она больше никогда не видела твоего отца, – сказал Людгер. – Мне очень жаль, но он был настоящей скотиной.

Так вон оно как, думала я. Тайна вокруг моего отца подходила обеим сторонам.

– Твоей матери надо было рассказать тебе об этом.

– Но почему она этого не сделала? – спросила я.

– Может быть, это было для неё слишком болезненно. Даже после стольких лет.

– Думаешь, поэтому она мне ничего о нём не рассказывала?

– Возможно.

– И ты поэтому ничего не рассказывал мне о моей матери?

– Возможно, – Людгер смотрел мимо меня.

– И моя мать никогда больше с тобой не связывалась?

– Никогда больше, – сказал он.

Мы помолчали.

И потом Людгер сказал:

– Ты как будто была моей дочерью. Я тогда потерял не только Марику, но и тебя.

– Но вот я снова здесь.

– Да, – сказал Людгер. – Теперь ты снова здесь.

– Можно мне спросить тебя ещё кое о чём?

– Конечно, – сказал Людгер.

– А мой отец тоже из цыган?

Людгер ошеломлённо на меня посмотрел.

– Нет, – сказал он. – По крайней мере, я про это ничего не знаю.

После еды я заковыляла к себе в комнату и села там на кровать. Потом вытянула из-под подушки тетрадь для записей. Я написала: С сегодняшнего дня у меня есть история.