Я была на острове уже почти две недели. А когда у тебя много свободного времени, то две недели ощущаются как половина жизни.

Мы с отцом не говорили о том, что будет дальше. Время просто шло. Разумеется, я постоянно боялась, что на пороге того и гляди появится полиция или органы опеки. Я уже привыкла здесь быть. Но никто не звонил в дверь. К отцу никто не приходил, и он тоже ни к кому не захаживал в гости.

Каждый день немного отличался от предыдущего, но не настолько, чтобы это было заметно. Всё повторялось, как и море каждый день отступало с отливом и потом снова возвращалось.

Отец каждое утро вставал рано, хотя будильника у него не было.

– Откуда ты знаешь, когда пора вставать? – спрашивала я.

– Когда я проснулся, тогда и пора.

Каждое утро он просыпался приблизительно в одно и то же время. Тогда же он будил меня. Мы чистили конюшню, кормили лошадей и завтракали. Чаще всего после этого отец навещал птиц. Иногда вместо этого он работал в конюшне или в доме. А иногда у него были дела в деревне.

В первой половине дня я чаще всего читала или писала в моей тетради.

Больше тут особо и нечего было делать. Я читала почти всё время, а когда мне уже не хотелось читать, я писала. А когда больше не хотелось писать, я читала дальше. Это было похоже на историю с чипсами и жевательными мишками.

Отец принёс из подвала несколько старых детективных романов. Вообще-то я не любила детективы, но это было лучше, чем ничего. В любом случае они были лучше, чем книги про трактора и лошадей.

Мне не хватало здесь моих книг, которые ещё лежали в машине. Ясно, что когда-нибудь мне придётся забрать их на остров. Я ещё не дочитала до конца даже «В дороге» Джека Керуака.

– А мы можем забрать на остров мой «ниссан»? – спросила я отца.

– Но ты же знаешь, что остров…

– …без машин, да. Мы могли бы поставить «ниссан» просто в сад и сделать из него цветочную клумбу.

Отец смеялся:

– Я над этим подумаю.

На обед всегда было что-нибудь горячее. Еда, которую готовил отец, была исключительно роскошной. Всё было свежее и чертовски вкусное.

После обеда мы отдыхали. Потом вместе пили чай. Я рассказывала отцу истории из нашего жилого блока, а отец рассказывал мне об острове. В моих историях всегда присутствовали люди, которых я знала, а в историях отца речь шла всегда о природе. Я рассказывала про Лею, про Ахмеда и Луну, про Юту и Хайнца. Отец рассказывал мне про свечение морской воды, про кресла с тентом и про самые старые дома острова. Была даже крыша, которую при наводнении можно было использовать как плот.

О моей матери мы почти не говорили.

По крайней мере, отец не говорил о том, что тогда произошло. Но время от времени он её упоминал. Он говорил такие вещи, как: «Это бы понравилось твоей матери!» или: «А мать тебе разрешала такое?» Он упоминал её так буднично, будто моя мать всего лишь ненадолго отлучилась за покупками. И этого было в любом случае больше того, что она рассказывала о нём.

Я уже и не знала точно, когда начались перемены. Знаю только, что в тот день шёл и шёл дождь. Во всяком случае, в тот вечер отец перестал говорить о природе. Вместо этого он заговорил о себе самом. И я знала, что отсюда остался маленький шаг до моей матери.

Отец рассказал мне, что дом он унаследовал от своих родителей, а его родители унаследовали от своих и так далее. Они никогда не жили нигде, кроме как на этом острове. Когда ему было шестнадцать, его родители хотели, чтобы он учился чему-нибудь основательному. И он решил стать столяром. Если что-нибудь требовалось сделать в доме или в конюшне, чаще всего он справлялся с этим сам.

– Но я не думаю, что взялся бы сейчас ещё раз за эту профессию, – сказал отец.

– Почему же нет? – спросила я.

– Мне больше нравится работать с лошадьми.

– А давно у тебя эти лошади?

– Я с ними вырос. У моего отца были ещё коровы и степные овцы. Такая особая порода овец. Но потом я по-настоящему занялся лошадьми. – Отец рассказывал, что он их выращивал, давал уроки верховой езды и устраивал выезды. – Большинство сразу влюблялись в них, – говорил он. – Исландские лошади – особенные животные. Они отважные, дружелюбные, игривые и самоуверенные.

Я отпила глоток шорля. Отец смешал смородиновый сок и сок облепихи и всё это развёл минеральной газированной водой. Эта смесь была вкусной – не оторваться.

– Хочешь научиться верховой езде? – спросил отец. – Я и твою маму учил. Ты тогда была совсем маленькая.

– Да, хочу.

Я сказала так не потому, что вдруг безумно полюбила лошадей. Я сказала это потому, что глаза отца блестели. Потому что дочери должны чему-то научиться у своих отцов. А ещё потому, что потребуется много времени, пока я научусь не падать с лошади.

В следующие дни после нашего разговора у отца не было времени.

– Нам придётся перенести занятия по верховой езде, – сказал он. – Две лошади заболели.

Он бо́льшую часть времени проводил в конюшне и появлялся только, чтобы поесть и принять душ. Мы питались пиццей глубокой заморозки и ели равиоли из баночки. Я будто снова очутилась дома. Каждый день я видела, как по дороге к нам шёл ветеринар. Он нёс чёрный чемоданчик и напоминал мне врача из одного старого фильма.

Через три дня отец, придя домой, улыбался. Тогда будто рассеялась тёмная туча, висевшая над домом. Когда стало ясно, что обе больные лошади пошли на поправку, мой отец приготовил праздничный обед. Была рыба в соусе на белом вине с картофелем и солеросом. Солерос – это, как я уже знала, была местная островная спаржа.

– Сегодня ночью будет звездопад, – сказала я. – Это по радио передали.

Я думала, что отец порадуется этой новости. Ведь всем известно, что на падающую звезду можно загадывать желание. И хотя обе лошади были уже на пути к выздоровлению, но всё равно не повредит загадать им здоровья. У меня были ещё и другие желания, а дело с Богом, считай, как-то было улажено.

– А ты знала, что остров – одно из самых тёмных мест в Германии? – спросил отец.

– Да, – сказала я. – На одной табличке в дюнах читала. Там, где стоят лежаки.

– Будет ясная ночь. Вот увидишь, – сказал отец и выжал лимон на свою рыбу.

– Ты ведь тоже пойдёшь? Или нет?

Отец зевнул:

– Я устал. Уже мечтаю о диване.

Я теперь знала, что это значит. Вместо того чтобы рано лечь в постель, отец ставил пластинки одну за другой. И чем позднее было время, тем трагичнее становилась музыка. И в какой-то момент он засыпал на диване. Я не могла этого понять. Зачем спать на старом диване, полном трещин, когда есть большая, уютная кровать?

– Но звездопад будет только сегодня ночью, – напомнила я.

– Да уж наверняка будут и ещё такие ночи, – только и сказал он.

У меня возникла идея:

– Но ты мог бы загадать увидеть полевого луня.

Отец засмеялся:

– А ты замечала, кстати, что почти каждую фразу начинаешь с «но»?

– Но это один из моих основных принципов, – сказала я. Разумеется, я знала, что «но» не подходит к началу этой фразы. Я же была не дура. И всё равно так сказала. – А ты почти каждую фразу начинаешь словами «а ты знаешь» или «ты же знала». А знаешь ли ты, собственно, что я страшно много знаю? Только про тебя и про мою мать я не знаю почти ничего.

И на это отец больше ничего не ответил.

Мне захотелось тут же пуститься в путь. Когда стемнело, я сунула в рюкзак карманный фонарь, мою тетрадку для записей, пуловер и термос с чаем. Потом прихватила резиновые сапоги, одеяло – и отправилась.

Я всё ещё была немного обижена, что отец не захотел пойти со мной. Я полагала, что его жизни не повредило бы немного блеска.

Был уже не день. Но ночь ещё не опустилась до конца. Солнце только что скрылось за горизонтом, и тонкий месяц стоял высоко на безоблачном небе. Остров и море простирались передо мной в голубоватом свете. Я легла на один из двух лежаков. И стала ждать. Время от времени я делала глоток горячего чая.

– Здесь ещё свободно? – внезапно спросил чей-то голос позади меня.

Я обернулась.

Сперва я увидела огромную белую подзорную трубу. Она сияла в темноте. За ней показался мой отец.

– Конечно, – сказала я и быстро подвинулась.

Отец сел рядом со мной.

Звездопад ещё даже не начался, но теперь небо представляло собой самый красивый хаос, какой я когда-либо видела. В темноте сверкали миллиарды звёзд. Поперёк неба протянулся белый шлейф, как будто небо нарядилось в подвенечное платье.

– А можно мне посмотреть в трубу? – спросила я.

Отец протянул мне её. Потом показал, где надо крутить колёсико, чтобы навести на картинку резкость.

– Можно увидеть не только Млечный путь, но и нашу ближайшую соседнюю галактику, Туманность Андромеды, – сказал он.

– Как ты думаешь, там есть что-то вроде второй Земли?

– Да. А если не там, то где-нибудь в другом месте обязательно.

– Представь себе, была бы где-то параллельная вселенная, в которой мы жили бы ещё раз, – сказала я.

– Ты захотела бы себя навестить? – спросил отец.

– Думаю, да.

– Это было бы, может быть, путешествие в прошлое.

– Я бы навестила нас. То есть меня и мою мать. Я бы им сказала, чтобы не пускали бабушку на порог.

Отец задумался. Может, он думал, стал бы он навещать себя самого или нет. Но, может, и о том, что бы он сказал моей матери, если бы она была ещё жива.

– Началось! – воскликнул отец.

Я насчитала три падающие звёздочки, потом закрыла глаза и загадала себе кое-что. Я сформулировала только одно-единственное желание. Три падающие звезды на одно желание – это было много. Я не сомневалась, что это повысит вероятность «сбычи мечт» и моё желание исполнится.

То, что я загадала, я бы, конечно, никому ни за что не выдала. Всем известно, что желание «на падающую звезду» не исполнится, если его выболтать.

– Давай поиграем в игру, – сказала я.

– Что за игра? – спросил отец.

– Я её только что придумала. При каждой падающей звезде вспомнить что-нибудь, связанное с моей матерью.

В темноте я видела, как черты лица у него исказились.

– Не знаю, смогу ли я…

– Первое: она собирала пробники духов, и поэтому от неё пахло то розами, то лимоном.

– Билли, я…

– Второе: она смотрела, когда я обливалась проточной водой. Ну, давай же. По очереди.

И тогда отец сдался.

– Третье, – сказал он. – Её улыбка, когда она выигрывала в какую-нибудь игру.

Да, эту улыбку я тоже знала. А вообще моя мать была ужасно невезучей в играх.

– Четвёртое: когда она читала мне вслух, то сама же первая и засыпала. Это меня так злило, что в пять лет я научилась читать сама.

– Пятое: у неё был красивый голос. Как она тебе пела, когда ты не могла заснуть.

Я непроизвольно подумала про ту кровать-качалку на чердаке.

– Шестое: мы могли один и тот же фильм пересматривать тысячу раз и смеяться, как в первый.

– Седьмое: как она сохраняла даже то, что сломалось.

Мы остановили эту игру, только когда небо устроило настоящий фейерверк. Падало столько звёзд сразу, что невозможно было их сосчитать. Мы пили чай и просто смотрели.

Я думала, что моя мать, может, тоже была там, наверху. Я думала: если она видела, как мы тут сидим, то не рассердилась бы на меня. Она бы поняла, что я должна была искать моего отца. Мне просто нужен был человек, с кем я могла бы говорить о ней. И это, пожалуй, была не моя вина.