На следующее утро отец разбудил меня рано.

– Не хочу вставать, – капризничала я, натягивая одеяло себе на голову.

– Уже семь часов, – сказал отец и, уже уходя, добавил: – Ты можешь мне помочь вычистить конюшню от навоза и покормить лошадей. Встретимся внизу.

– А как насчёт завтрака? – хотела узнать я, но отец уже закрыл за собой дверь.

Внизу я его позвала, но мне никто не ответил. Видимо, он уже ушёл вперёд. В кухне я надкусила булочку, которая лежала в хлебной корзинке. Потом прихватила свою куртку.

Воздух был свежий и сырой. Ещё издалека я услышала лошадиное ржанье.

– Идём со мной, – сказал отец, когда я вошла в конюшню.

Я последовала за ним. Он остановился перед большой кучей сена.

– Вот свежее сено. Его надо раскидать по отдельным боксам. Но сперва надо убраться. – Он указал на пару вил для навоза, которые висели на крючьях в стене.

– Одни гораздо меньше вторых, – отметила я.

– Вот и радуйся, – сказал отец. – Тебе и с маленькими будет трудно управиться.

И он был прав. Было и тяжело, и противно. Отец был в тысячу раз быстрее меня, хотя я налегала на вилы изо всех сил. Отец начал с бокса напротив, и так мы параллельно продвигались вперёд – каждый по своей стороне. Отец работал быстро и размеренно. При этом он всё время насвистывал песенку, которую я не знала. Он закатал рукава рубашки, и после четвёртого бокса его виски уже блестели от пота.

Всякий раз, когда отец входил в следующий бокс, он здоровался с лошадью. Он каждую называл по имени, как будто был их старый друг. Лошадей звали Поппи и Грегор, Коричная звёздочка и Адонис, Попкорн и Бьюти, Аврора и Моби, а следующих мне уже было не слышно.

Голос у него был негромкий и такой сладкий, как будто под языком у него лежал кусочек сахара. Отец трепал их по шее, гладил по спине и по бокам и подносил к их мордам свежее сено. Они опускали головы, тихо вздыхали и чуть ли не закрывали глаза.

Мне хотя и не нравилось выгребать навоз, но лошадей я уже полюбила. Они были очень красивые. Всех цветов – от белых до чёрных – и немного взъерошенные. Здешние лошадки были не рослые и тонкие, а скорее мелкие и мускулистые, как и я.

И мне нравилось, как отец обращается с ними.

Он стал как будто другим.

Будто он был связан с этими лошадьми.

Когда отец управился со своим рядом, он продолжил чистить мой ряд с другого конца. Мы встретились посередине.

– У меня всё болит, – пожаловалась я.

– Твоя мать тоже так говорила, – сказал отец. – Примешь горячий душ, это полезно для мускулов. А я пока приготовлю завтрак.

Когда я пришла в кухню, отец наливал кофе в большие чашки. Я села к накрытому столу. Отец поставил передо мной чашку. Потом он сказал:

– А я ещё удивлялся, как твои волосы помещаются под этой твоей голубой штукой.

Я забыла свой парик у себя в комнате. Он больше не был мне нужен. Волосы у меня все выпали и теперь отрастали заново. И хотя новые волосы были ещё очень короткие, но зато мягкие и густые. Когда я проводила ладонью по голове, это ощущалось, как будто гладишь велюровую обивку нашего дивана. Отец не спрашивал, почему у меня такие короткие волосы. Вероятно, он думал, что так полагается, если ты живёшь в городе и тебе пятнадцать лет.

Вместо этого он сказал:

– У тебя и в младенчестве были густые волосы.

– И какой я была?

– Ты всегда в точности знала, чего ты хочешь и чего не хочешь.

– Это хорошо или плохо?

– Думаю, хорошо, – сказал отец, густо намазывая маслом половинку булочки. Поверх масла он положил ломтик лосося. – А скажи, что ты сделала с шампунем?

Я не поняла, что он имеет в виду.

– А что с ним?

– Во флакон налита вода.

– Ах, это, – сказала я и сунула в рот очищенное яйцо. Оно было вкусное. Мне уже давно хотелось яйцо, сваренное вкрутую. – Это я растягивала остаток.

– А зачем?

– Чтобы хватило подольше.

– Вы всегда так делали? – спросил он.

– Конечно, – сказала я. – Так хватает флакона на неделю дольше.

Отец спросил, какие ещё хитрости я знаю, и я ему много чего объяснила. Я рассказала ему про полку с продуктами, срок годности которых истёк вчера, я рассказала, сколько воды и электричества можно сэкономить, если всякий раз наливать в кипятильник ровно столько, сколько тебе действительно требуется; что хорошие платья мы бережём для выхода, и что сдавать плазму можно гораздо чаще, чем кровь.

Рассказывая всё это, я наблюдала за отцом. Я не хотела пропустить гордость в его глазах. Но то была не гордость. И когда я закончила, он молчал вместо того, чтобы аплодировать.

– Что не так? – спросила я.

– Мне очень грустно, – сказал отец. – Что вам пришлось так жить.

Он сказал это так, будто вся наша жизнь была одной плохой шуткой. Кровь бросилась мне в лицо. Я хотела что-нибудь возразить, но не знала что. Я открыла рот, но оттуда исходило лишь моё прерывистое дыхание. Вероятно, я выглядела как глупая рыба. Я снова закрыла рот и плотно стиснула зубы. И вскочила.

– Билли! – крикнул отец, но я была уже в прихожей. Я хлопнула дверью за собой и побежала. Сперва в сторону садового домика, но потом свернула к конюшне.

Лошади меня игнорировали. Они топтались на месте, жевали и смотрели непонятно куда, мимо меня. Сперва я их ответно игнорировала, но потом всё же подошла к одному из боксов.

– Привет, Лаки, – сказала я и протянула руку. Конь коротко вскинул голову, а потом продолжил есть, как будто я была пустым местом. – Ну ты и невоспитанный, – сказала я. – А ведь я чистила твоё стойло. Ты помнишь?

– Он тебя наверняка помнит, – услышала я голос у себя за спиной и повернулась. Там стоял отец.

– Тогда почему он делает вид, будто меня здесь вообще нет?

– Он чувствует твой гнев.

– Но я совсем не сержусь, – сказала я.

– Не оставайся здесь надолго. Замёрзнешь без куртки.

И отец повернулся и ушёл.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Потом приложила одну руку к сердцу, вторую к животу и вздохнула с закрытыми глазами. Когда я их снова открыла, я смотрела в пару глаз всего в нескольких сантиметрах от себя. Конь подошёл прямо к двери. У него были самые длинные ресницы, какие я только видела. Я осторожно приблизилась к его морде, и он не отпрянул. Морда была тёплая, мягкая и бархатистая.

Отец всё ещё сидел за завтраком и читал газету. Увидев меня, он встал.

– Всегда ведь живёшь только свою собственную жизнь, – сказал он, наливая воды в чайник.

– У нас была хорошая жизнь, – сказала я, особо подчеркнув слово «хорошая».

– Да, – сказал отец. – У твоей матери, может, было не так много денег, зато была фантазия.

Отец уместил всю нашу жизнь в одну эту фразу. И на сей раз она ощущалась как правильная.

Мысленно я взяла в руки ластик. И просто стёрла предыдущую сцену. Отдельные слова исчезли. Потом обе фразы. И наконец весь листок был снова чистый.

– Ты позвонишь потом своей бабушке? – спросил отец, ставя передо мной чашку.

– Но я её терпеть не могу, – сказала я.

– Всё равно она должна знать, где ты и как у тебя дела, – сказал он. – Она, несмотря ни на что, твоя бабушка. – И потом, взглянув на моё лицо: – Да, она с особенностями. Но у каждого своя история.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу сказать, что у каждого есть свои причины вести себя определённым образом.

– Ладно, позвоню, но разве от этого станет лучше?

– Да, – сказал отец. – Я так считаю.

Я нарочно пила очень медленно. Потом помогала убирать со стола. И мыла посуду. Мыла тоже в замедленном темпе. Но даже так, это когда-нибудь кончается.

И потом я во второй раз держала в руках телефонную трубку. Но моя бабушка не ответила. Выждав три гудка, я хотела отключиться. Мне не хотелось оставлять сообщение на автоответчике. Но отец отрицательно помотал головой. И я продолжала ждать.

– У меня уже рука устала, – пожаловалась я.

– Видимо, её дома нет, – предположил отец.

– Может, она вернулась в Венгрию.

– Мы потом попробуем ещё раз. А сейчас пока давай сходим к Свантье.

Но потом отец больше не вспоминал, что я должна позвонить бабушке, а я, конечно, ему не напоминала. Только много дней спустя он про это снова вспомнил. И когда потом я действительно дозвонилась до бабушки, всё было по-другому.

Свантье выглядела очень молодо, но у неё было уже трое детей. Они были ещё маленькие и бегали по магазину. Когда мы вошли, Свантье как раз убирала упавшие товары на полки. Она продавала не только одежду, но и книги, почтовые открытки, мягкие игрушки и прочий хлам.

– Привет, Людгер, – поздоровалась Свантье. – Давно не виделись.

Потом она оглядела меня. Глаза у неё были живые, и всё в ней пребывало в движении. Она провела рукой по волосам:

– Кого это ты привёл?

Отец не сказал: «Это моя дочь». Только:

– Это Билли. Ей нужна кое-какая одежда.

Свантье принесла мне в примерочную целую кучу тряпок.

– Ты надолго к нам? – спросила она.

– Будет видно, – сказала я.

Свантье не стала приставать с расспросами. Наверняка у неё уже была наготове собственная интерпретация того, что касалось меня.

Отец однажды сказал:

– Здесь люди знают о тебе всё ещё раньше, чем ты сам это узнаешь.

Теперь мне было ясно, что это означало. Кто-нибудь из деревни постоянно сидит у тебя в гостиной и подслушивает все твои разговоры.

В итоге мы покинули магазин с двумя пуловерами, ветровкой и тремя брюками. Я не знала, зачем мне сразу трое брюк, но отец настоял, и я не сопротивлялась.