На следующее утро мой отец уже накрыл стол, когда я спустилась вниз. И как раз жарил яичницу.

– Хорошо спала? – спросил он.

Я кивнула. Спала я крепко и ничего не видела во сне. По крайней мере, ничего не помнила, что было почти одно и то же.

– Ты какую яичницу любишь?

Я не поняла вопроса.

– Обжаренную с обеих сторон? Желток жидкий или твёрдый?

– А как вкуснее? – спросила я.

– Я свой ем жидким.

– Окей, тогда и мне такой.

Отец взял тарелку и выгрузил на неё два яйца. Потом он сел и намазал свою половинку булочки маслом и вареньем.

– Ты когда-нибудь ела варенье из облепихи?

Я отрицательно помотала головой. Он подал мне булочку, и я её надкусила. Варенье было сладкое и кислое одновременно.

– Билли, – спросил он наконец. – Как ты здесь очутилась? Что с твоей матерью?

– Я хотела с тобой познакомиться. Но сперва мне пришлось тебя выследить. Поэтому я пробралась в твой садовый домик, а затем проникла в дом.

– Твоя мать знает, что ты здесь?

Я сделала глубокий вдох. И потом просто сказала:

– Она умерла.

Я могла видеть, как взорвалась бомба.

Мой отец отложил нож на тарелку. Рука у него дрожала. Серебро ударилось о фарфор, и раздался тихий звон.

Я рассказала о моей бабушке и о ссоре. Рассказала, как моя мать упала, и про больницу. Остальное я опустила.

Пока я рассказывала, произошло нечто странное. Больно было уже не так, как в последний раз в кухне у госпожи Крузе.

Когда я закончила, мой отец закрыл лицо руками. Он просто сидел и не двигался. И довольно нескоро он снова поднял взгляд. Глаза у него покраснели, но оставались сухими. Моя мать мне как-то говорила, что некоторые люди плачут внутрь себя.

– Мне очень жаль, – сказал мой отец, не глядя на меня при этом. – Я очень любил её.

Мне показалось, что он говорил это самому себе. Я подумала о рисунках, которые он делал с моей матери, и я знала, что это правда. Теперь я сердилась на себя, что не взяла ни одного рисунка, чтобы потом повесить у себя в комнате.

– Но тогда почему ты нас оставил?

Теперь мой отец посмотрел на меня, не мигая:

– Так тебе сказала мать?

– Да.

– Я вас не оставлял. Это твоя мать оставила меня.

В животе у меня заурчало.

– Я сделал ей предложение выйти за меня. И вскоре после этого она ушла. Просто так. Это было двенадцать лет назад.

Я хотела спросить, почему моя мать его покинула. Почему он меня никогда не искал.

Но мой отец положил себе на хлеб остывшую яичницу и надкусил. Посмотрел в окно и сказал с полным ртом:

– Сегодня будет сухо.

Тут мне стало ясно, что сегодня я из него больше ничего не вытяну. Я видела, как мой отец замкнулся, но пока что не знала кода, который бы его открыл.

После завтрака он снова ушёл, как и поступал в последние дни.

– Я вернусь часа через три, – сказал он. На шее у него болтался бинокль, одет он был в те же тёмно-зелёные брюки. Они лоснились, как будто были мокрые.

– А куда ты идёшь? – спросила я.

– К птицам, – сказал мой отец.

– К каким?

– О, их очень много разных. Может, увижу полевого луня.

Я понятия не имела, о чём говорил мой отец. Но я знала, что не смогу целый день сидеть в кухне и выглядывать из окна.

– А можно мне с тобой?

Мой отец так и застыл посреди движения. Выглядело так, будто кто-то им управлял и вдруг по ошибке нажал кнопку паузы. Я уже как раз хотела отменить свою просьбу, как он сказал:

– Тебе понадобится другая обувь. У тебя есть непромокаемые ботинки?

Я посмотрела на свои ступни. Мои кроссовки когда-то были белыми. Теперь они стали коричнево-серыми, а на левом разошёлся шов.

– Нет, – сказала я.

– Момент, – сказал мой отец.

Через несколько минут он вернулся с парой резиновых сапог и толстыми носками. Они прекрасно мне подошли. Я подумала: не моя ли мать когда-то носила эти сапоги. Но спрашивать я не стала.

Я провела здесь всего пару дней, но уже кое-что освоила: что ветер дует всегда, вопрос может быть лишь один: насколько сильно. Я натянула на голову капюшон своего худи. Но как только мы вышли за дверь, его сдуло назад.

– Как штормит сегодня, – сказала я.

– Не-е, – сказал мой отец. – Всего-то чуть-чуть. – Он оглядел меня: – Тебе понадобится другая одежда. С этим городским барахлом далеко не уйдёшь.

Я молчала. Я понятия не имела, знал ли он, что я не могла себе позволить новую одежду. Но, наверное, он это увидел по мне.

– Нам придётся зайти к Свантье, – сказал мой отец.

– А кто это, Свантье?

– У неё тут магазин, она продаёт туристам куртки и непромокаемые штаны.

– Только туристам? – спросила я.

– Нет, конечно, кому угодно. Но местные, островные тут рождаются сразу в функциональной одежде. – Левый уголок губ моего отца дрогнул в усмешке.

– Моя мать терпеть не могла такую, – сказала я. И передразнила интонацию матери: – «Какая там у неё функция? Уродливо выглядеть?»

Мой отец не стал в это углубляться. Он спросил:

– А сама ты как к ней относишься?

– Мне она нравится.

Я так решила только что. Но сказала так, будто в ней состояла любовь всей моей жизни.

Всё очень просто: если все носят ужасные ветровки и непромокаемые штаны, то не играет роли, что ты сам одет так же. А я здесь ещё никого не видела в тряпках новомодных брендов. Здесь никто не носил кожаные куртки, которые не застёгивают, потому что так выглядишь круче, и плевать, что у тебя при этом отмерзает задница. Никто тут не цокает на высоких каблуках. Ни у кого на сгибе локтя не болтается крохотная сумочка. Здесь носят рюкзаки, повязки на лбу и туристические ботинки.

Между тем мощёная дорога уже перешла в песчаную тропу. На дюнах не растёт мох, тут меньше кустов и прочей растительности, названия которой я не знала. Деревьев почти не было.

Только теперь я заметила, как много разных лиц у этого острова. Если заскучаешь, стоит только свернуть за угол – и там всё выглядит уже по-другому. Вид здесь был светлее. И передо мной разом открылся весь горизонт.

– Ты здесь уже была хоть раз? – спросил мой отец.

Я помотала головой.

– Это самая красивая часть острова, – сказал он. – Вот эта коса, отделяющая лагуну от моря, называется лидо. За ней начинается восточное плато. Вся эта местность – часть национального парка. За год там отдыхает двенадцать миллионов перелётных птиц.

Двенадцать миллионов птиц – это очень много.

– Им, должно быть, тесновато здесь, – сказала я.

Отец засмеялся:

– Они, конечно, прилетают не все сразу.

– А откуда известно, что их двенадцать миллионов?

– Их сосчитали.

Это звучало как адская трудовая повинность.

– Это сколько же времени нужно! – ахнула я.

– Есть специальные приёмы. На самом деле пересчитывают только маленькие стаи. А большие оценивают приблизительно.

Я впервые слышала, чтобы отец произносил за один раз такую длинную фразу. Это немного походило на урок географии или биологии, только лучше. Но не успела я додумать эту мысль до конца, как он смолк.

Мы прошли длинный отрезок пути, не говоря при этом ни слова. Я дышала в такт своим шагам. Я не знала, был ли причиной ветер или вид. Но этот остров всё во мне уменьшал, однако это действовало благотворно. Собственные мысли казались мне чем-то вроде мыльных пузырей. Они возникали и какое-то время парили в воздухе. А потом просто лопались.

В какой-то момент отец вдруг остановился.

– Что? – спросила я.

– Вон там, впереди, – сказал он и дал мне свой бинокль.

На песчаной отмели грелась на солнце группа тюленей. Время от времени один из них соскальзывал в воду и проплывал пару кругов. Потом снова взгромождал своё тело на сухое место и падал в песок.

– А мы можем подойти к ним поближе? – спросила я, но отец отрицательно помотал головой. И всё же здесь было лучше, чем в каком-нибудь зоопарке, и, кроме того, бесплатно.

– Мы пойдём назад.

– А как же птицы, которых ты хотел посмотреть?

Отец пожал плечами:

– Может, завтра.

– А что это за птицы, кстати? – спросила я.

– Полевой лунь?

Я кивнула.

– Хищная.

– Как орёл?

– Скорее как сарыч с мордой совы, – сказал отец.

– Понятия не имею, как выглядит сарыч.

– Самцы у них с серо-голубым оперением и с чёрными кончиками крыльев. А самки крупнее самцов. И с коричневым оперением. Нижняя часть светло-коричневая в тёмную полоску, а хвостовое оперение слоистое.

– Что значит слоистое?

– Знаешь, как выглядит енот?

Я кивнула.

– Хвост у него тоже полосатый.

Отец старался изо всех сил, но я всё равно весь обратный путь высматривала сову с хвостом енота.

– Дома я тебе покажу фотографию, – сказал он.

По пути мы видели ещё множество других птиц, и мой отец всё про них знал. Про каждую он рассказывал мне историю. Он знал, чем они кормятся, где зимуют, откуда происходит их название и грозит ли им вымирание. Мы видели исландского песочника и ржанку золотистую, кулика-сороку и тулеса. Они горделиво расхаживали по лугам, улетали и прилетали большими стаями. И мы видели чаек. Я и не знала, что существует так много разновидностей чаек. Я рассказала отцу историю про чаек и собаку, но он только рассмеялся.

– Глупости, – сказал он.

Я ещё никогда не видела столько птиц сразу. Это был настоящий птичий рай. Только полевого луня мы так и не увидели.

– Его, к сожалению, редко увидишь, – сказал отец. – Правда, летом они иногда выводят на острове птенцов, а сейчас появляются только перелётные, с севера. Некоторые из них потом хотя бы зимуют здесь.

Будь я перелётной птицей, я бы не раздумывала долго. Остров хотя был и красивый, но холодный. Я бы, конечно, подыскала себе более тёплое местечко. Во Флориде, например. Я как раз мысленно рисовала себе солнечный пляж с пальмами, но мой отец продолжал говорить:

– Посмотрим, долго ли они вообще будут выводить птенцов на острове. Летом приезжают туристы со своими собаками и шастают тут по дюнам.

Вид у моего отца был такой, будто он с радостью донёс бы на каждого из них.

Полевой лунь – красивая, гордая птица. У меня в голове не укладывается, что ей грозит вымирание.

Я сидела на диване и листала энциклопедию птиц, которую мне дал отец. Раньше я думала, что птицы – это скучно, и наблюдать за ними – занятие для стариков и зануд. Но теперь я поняла, что есть разница – рассматриваешь ты птиц на фотографиях или наблюдаешь живьём. Смотришь ты на голубей на городской площади или чибисов на береговой полосе.

Мой отец сварил нам поздний обед. Аромат поджаренного лука потянулся в гостиную и поманил меня в кухню. На обед было филе камбалы с картофельным пюре.

Это было лучшее из всего, что мне приходилось есть за последнее долгое время.

– Почему картофельное пюре такое вкусное? – спросила я с полным ртом, вспоминая то пюре, какое часто готовила мать. Надо было только залить порошок водой и поставить в микроволновку. По сравнению со здешним картофельным пюре наше было на вкус как клейстер.

– Секрет, конечно, в картошке, – сказал отец. – Здешняя особенно ароматная.

Я отправила в рот ещё одну ложку:

– Какой-то ореховый вкус.

Отец кивнул:

– Я ещё добавляю масло и сливки. – И потом он сказал: – Это была любимая еда твоей матери.

Я чуть не подавилась. Мне хотелось тут же раскрыть свою тетрадь и записать это. Но я справилась с собой.

Оказавшись потом в своей комнате, я записала только две фразы: Моя мать уже тут. Единственное, что я должна делать, – это ждать.

В этот вечер я не могла заснуть.

Я спрашивала себя, почему мы с моей матерью годами ели картофельное пюре из пакетика. Ведь картофель не был дорогим продуктом. И у картофельного пюре такой простой рецепт. И ещё я спрашивала себя, как долго мне придётся ждать. Сколько времени ещё понадобится, чтобы мой отец заговорил?

Кроме того, ветер усиливался. Вначале он только поскуливал, а теперь он уже выл вокруг дома. Кровельные балки скрипели, оконные ставни погромыхивали в своих крепёжных гнёздах. Весь дом стонал и вздыхал. Ещё немного – и по небу овцы полетят.

В какой-то момент я не выдержала и встала.

Спустившись вниз, я услышала музыку. В первый момент я решила, что мне примерещилось. Я замерла в прихожей и прислушалась. Дверь гостиной стояла приоткрытой. Отец лежал на диване. Сперва я думала, что он спит, но потом увидела, что он слушает музыку с закрытыми глазами.

– Майлз Дэвис, – сказала я, и мой отец вздрогнул. – Как называется эта песня?

– Billie’s Bounce[19], — сказал отец и сел.

– Что, правда? – спросила я.

– Да. Если ты не знаешь её, то как поняла, что играет Майлз Дэвис?

– Я сказала наугад, – ответила я. – Я знаю только один его альбом. Но этой композиции там не было.

Kind of Blue?[20]

– Ага, – я не сказала ему, что такой же альбом я нашла в вещах матери. Не рассказала также, как моя мать реагировала на музыку.

– А ты играешь на каком-нибудь инструменте? – спросил отец.

Я никогда не просила об этом мою мать. Я знала, что инструмент можно взять напрокат. Но уроки-то всё равно пришлось бы оплачивать.

– Нет, – сказала я. – Но я умею притворяться, будто играю.

Я закрыла глаза и ощутила холодный металл на губах и на пальцах. Моё сердце билось в три четверти, а пальцы и ноги двигались почти сами собой.

Отец засмеялся:

– Очень профессионально.

Я открыла глаза и села рядом с ним на диван.

– Что, не можешь заснуть? – спросил отец.

Я отрицательно помотала головой.

– Ветер?

– Да. Дом слишком громкий.

– Первую бурю никогда не забыть, – сказал отец. – Мне было пять, когда здесь штормило так, что снесло половину крыши. А теперь я почти не слышу это завывание.

– Думаешь, ко всему можно привыкнуть?

– Хороший вопрос, – сказал отец. – Я считаю, что привыкаешь к тому, к чему хочешь привыкнуть.

Отец встал, подошёл к проигрывателю и переставил иглу. Она царапнула, прежде чем прозвучали первые тона. Мы слушали альбом с начала, вместе, а когда он подошёл к концу, буря уже прошла.