На следующее утро мой отец ушёл из дома рано. Я только успела забраться на дерево, а он уже свернул за угол. Я уже обследовала почти весь дом, кроме подвала. Правда, я не была уверена, надо ли мне спускаться в подвал. В подвалах всегда жутковато. Уж пострашнее, чем на чердаках.

Сперва мне надо было что-нибудь съесть. Было ясно, что на питании один раз в день мне долго не продержаться. Если так пойдёт и дальше, то я смогу уместиться и под матрацем.

Записку я заметила ещё из прихожей. Мне не обязательно было заходить в кухню, чтобы увидеть, что она предназначена для меня. Никто бы не стал просто так прислонять записку к пустой вазе.

Либо вали отсюда и больше не появляйся, либо уж представься. С приветом, Л.

Я таращилась на эти слова, пока бумага не помялась у меня в пальцах. В садовом домике я бросилась ничком на матрац. Потом я раскрыла свою тетрадь. Я написала:

Ч-чёрт…

Наконец-то.

Чёрт.

Я была трусишка. Это правда. Но правдой было и то, что я не могла просто так снова уйти. Тогда всё это было бы напрасно. И если я и ненавидела какое чувство, то как раз вот это «собственно-всё-было-зря».

В следующий раз я позвоню, если окажусь перед дверью дома. Я позвоню, как это делают нормальные люди. Мне хотелось как можно скорее оставить это позади, как срывают пластырь.

Я осмотрела себя сверху вниз. Я уже целую вечность не меняла одежду. И мой последний душ тоже был уже несколько дней тому назад. Понюхала подмышки. Я воняла как скунс. Ни в коем случае я не могла предстать такой перед моим отцом. Да ни перед кем вообще. Мне вспомнились духи моей матери. Я опрыскала ими подмышки. Уже лучше.

В следующие часы я считала упавшие орехи. Их было четыре. Хорошее число. Четыре времени года, четыре природные стихии, четыре фазы луны. Четыре означало, что ничего не пойдёт наперекосяк.

Я протянула моему отцу букет цветов.

– Для пустой вазы в кухне, – сказала я прежде, чем мой отец мог что-нибудь сказать.

– А, взломщица, – сказал он. И потом, уже взяв в руки букет: – Тоже, поди-ка, из моего сада?

Я кивнула. Цветы не были настоящими. У настоящих цветов есть только бутоны и стебли, но не охвостья из листьев. Они выглядели как беличий хвост, только светлее. Пышные и красивые.

– Входи, – сказал мой отец. – Тебе тут уже всё знакомо.

В прихожей я на минуту задумалась, не разуться ли мне, но потом решила лучше остаться в обуви. Я ведь не сообразила опрыскать духами мои немытые ступни.

Мы сели в кухне, друг напротив друга.

Впервые я могла прямо посмотреть на моего отца. Я рассматривала его, как картину в музее. Он выглядел старше, чем был. Я уж подумала, не смухлевал ли он с датой своего рождения. Но такое обычно проделывают женщины.

Я искала какое-нибудь сходство, какую-нибудь зацепку, хоть что-нибудь, что показалось бы мне знакомым. Глаза у него были голубые, голубее, чем любые, какие я когда-либо видела. Нос был не большой и не маленький, но мой нос был скорее маленький, чем большой. Может, рот, подумала я. У нас одинаковые губы.

Всё в моём отце выглядело шероховато. Как будто остров стал частью его тела. Мой отец выглядел так, будто он вдохнул в себя шторм, выпил море и втёр себе в глаза песок.

Мой взгляд перешёл на его руки. Их он скрестил на груди, поэтому я могла видеть только его правую кисть. Это было кстати, я знала, что в Германии обручальное кольцо носят всегда на правом безымянном пальце. И у него кольца не было.

Мой отец разглядывал меня в ответ. Потом он спросил:

– Что тебе здесь надо? Почему ты просто ворвалась в мой дом?

Он понятия не имел, кто я. И, казалось, не хотел тратить время на меня.

– Я сбежала из дома, – сказала я. Это не было ложью. Я не хотела врать. Я твёрдо намеревалась не обманывать моего отца.

– И какое отношение к этому имею я? – Мой отец закурил сигарету. Потом убрал пачку в нагрудный карман своей рубашки.

– А можно и мне одну? – Мне непременно хотелось закурить, до того, как он выяснит, что я его дочь. Мой отец помедлил, но потом придвинул пачку ко мне через стол.

– А сколько тебе вообще лет? – спросил он теперь.

– Пятнадцать, – сказала я.

– И почему ты объявилась именно в моём доме?

– Дверь была не заперта, – сказала я, как будто это могло служить объяснением. – Так что я не настоящая взломщица.

– Ага, – сказал он, но улыбнулся. В первый раз. – Как тебя зовут? – спросил он.

– Элизабет, – сказала я.

– А дальше?

Проклятье.

– Это тайна.

Мой отец вздохнул.

– Элизабет, я знаю, что ты ночуешь в садовом домике. Сколько это может продолжаться? Твои родители всё же должны знать, где ты. Я хочу, чтобы ты им позвонила.

Я подумала, что он, может, всё-таки был бы прекрасным отцом. Он сказал то, что сказали бы любые родители и чего не хотел бы услышать ни один ребёнок на свете.

– Хорошо, – сказала я. – Я им позвоню.

Разумеется, я не собиралась никому звонить.

Мой отец встал.

– Прямо сейчас? – спросила я.

– Да. Прямо сейчас.

Я последовала за ним в гостиную.

– Садись, – сказал мой отец и принёс мне телефон.

На другом конце прозвучало два гудка, и трубку сняла госпожа Крузе. Каждый вечер перед тем, как лечь спать, я твердила её номер, как молитву.

– Алло, это я, – сказала я.

– И кто же это? – спросила госпожа Крузе.

– Морская девочка, – сказала я. – Я только хотела сказать, что у меня всё хорошо и что я скоро буду дома.

Госпожа Крузе хотела что-то ответить, но я быстро нажала отбой.

Мой отец вопросительно поднял брови.

– Всё в порядке, – сказала я. – Они к этому уже привыкли.

– Значит ли это, что ты удирала уже не раз? То есть, ты уже не раз…

Но я больше не могла отвечать. Быстро встала, и у меня перед глазами заплясали миллиарды звёзд. Я погрузилась в темноту. Моей последней мыслью было, что сегодня уже никто не скажет мне «удирала». Моей самой последней мыслью было, что мне следовало съесть хотя бы пару грецких орехов.

Когда я снова пришла в себя, я лежала на диване. Мой отец держал в руке стакан воды и смотрел на меня. Он был совершенно бледный.

– Я в порядке, – сказала я. – Просто я сегодня ничего не ела.

Мой отец поднёс стакан ко рту и стал пить. Он пил, пока стакан не опустел. Выпив последний глоток, он осторожно поставил стакан на стол гостиной. Потом повернулся ко мне.

– Билли? – спросил он. И потом ещё раз: – Билли?

– Как быстро, – сказала я.

Всё из-за духов.

– Я с тех пор их больше никогда не встречал, – сказал мой отец, и потом молчал чуть ли не весь вечер.

Он согрел мне кусок лазаньи от обеда, но сам ничего не ел. Вместо этого пил красное вино. Бутылка и стакан так и перемещались целый вечер туда и сюда. Из кухни в гостиную и потом обратно.

Я пила газировку с яблочным соком. Колы у моего отца не было. Мне не надо было даже спрашивать об этом. Я это и так знала. Когда я съела всё из своей тарелки, мой отец убрал со стола. Я встала, чтобы помочь ему. Но его руки были такие большие, что он унёс почти всё за раз. Он взял тарелку, два стакана, бутылку и хлебницу. Я несла за ним только свои салфетки.

Потом он отправил меня в душ. А когда я помылась, отправил меня в постель.

– Но ведь всего восемь часов! – возмущалась я.

– Да, – сказал мой отец. – Но мне сегодня вечером надо отдохнуть.

Как он только мог не хотеть разговора со мной? Как он держался – не спросить, почему я его разыскивала? Я не знала, что и сказать. Я просто оставила моего отца стоять и выбежала в прихожую.

– Что ты там делаешь? – спросил он.

– Обуваюсь, – сказала я.

– Зачем? – спросил он.

– Я иду спать.

– Только не в садовый домик. Я постелил тебе гостевую кровать, – сказал мой отец.

Комната была на втором этаже и напомнила мне мою комнату дома. Она была совсем маленькая. Письменный стол со стулом. Платяной шкаф, кровать и ночной столик помещались в ней с трудом.

Мой отец закрыл окно.

– Поговорим завтра, – сказал он. И ушёл.

Я думала, что мой отец, вероятно, относится к типу «завтра-тоже-будет-день». Я не знала, нравится мне это или нет. Моя мать и я были скорее типа «завтра-я-может-умру».

Я села на кровать и натянула одеяло на ноги. Оно было такое тяжёлое, что мне понадобились для этого обе руки. Я ещё никогда не лежала под таким тяжёлым одеялом.

Может, причина была в нём, а может, в море. Мне с кровати было его видно. И я совершенно успокоилась.

В этот вечер я вставала ещё только два раза.

Я перенесла свои вещи из садового домика к себе в комнату. И принесла из кухни стакан воды.

Отец мне по дороге не встретился. Он скрывался где-то в глубине этого огромного дома.