И потом я его увидела.

Мой отец вышел из дома, не оборачиваясь. Сперва я увидела его профиль. А потом уже только со спины. Он был рослый, по крайней мере, мне так казалось. Когда сидишь на дереве, трудно правильно оценить чей-то рост. Волосы были тёмные, и у него была борода. Когда я её увидела, то сразу вспомнила мороженое «страчателла», но с шоколадной крошкой. Она скорее походила на несколькодневную щетину, чем на настоящую бороду. Он нёс рюкзак, сам был в тёмно-зелёных брюках и в клетчатой рубашке с закатанными по локоть рукавами. Поверх рубашки стёганый жилет.

Он был однозначно старше моей матери. Намного старше. Это было видно даже издали. Уже сейчас я могла себе представить, как моя мать припадала головой к его плечу. Так, будто оно было для неё подушкой.

Мой отец свернул за угол и исчез из виду. Я слезла с дерева.

У двери дома я искала над дверным звонком табличку с фамилией, но её не было. В самой двери была щель для почты, но и там не была указана фамилия. Видимо, в таком посёлке, как этот, они и не требовались. Вероятно, на весь посёлок был один почтальон, и он каждого знал лично. Он в точности знал также, кто в кого влюблён и кто с кем разводится. Это он опускал в почтовые ящики дорогие конверты кремового цвета. И он же приносил дешёвые серые конверты, в которых не содержалось ничего хорошего.

Я позвонила и надеялась, что никто не откроет.

Разумеется, я заранее продумала, что сказать. Я могла бы, на худой конец, сказать, что заблудилась. Но могла бы и прикинуться, что я какой-нибудь проповедник. Я понятия не имела, есть ли на этом острове проповедники. Если нет, то я буду первой. Я позвонила второй раз и третий, но дома, кажется, никого не было.

Я обошла вокруг дома два раза и снова очутилась перед входной дверью. Не было ни одного открытого окна или двери, ведущей в подвал. Я понятия не имела, как мне попасть в дом. Но потом проблема разрешилась сама собой. Я откинулась спиной на дверь, и не успела моя задница коснуться древесины, как я уже падала навзничь в прихожую.

Я лежала на деревянном полу и не шевелилась. Прислушалась, но ничего, кроме собственного дыхания, так и не услышала. Я встала и ощупала копчик. Потом я обследовала дверь. Какое-то время я опасалась, что сломала её, но потом обнаружила защёлку. У меня в голове не укладывалось, что мой отец не запирал свой дом. Любой мог просто войти в него.

Однажды и в нашу квартиру так же кто-то вошёл. Иногда, когда в нашей квартире застаивался горячий воздух, моя мать оставляла дверь открытой на ночь, чтобы проветрить. Проблема была в том, что окна у нас были только на одной стороне, которая выходила на автобан.

Я тогда проснулась среди ночи и услышала шаги в прихожей, прямо перед нашей дверью. Лёжа в темноте, я замерла. Но кто бы ни был человек, вошедший в нашу квартиру, он передумал и исчез. Я выбежала в прихожую, захлопнула входную дверь на замок и устроилась под боком у матери. Утром она удивлялась, как я очутилась рядом с ней. Я рассказала, что кто-то заходил к нам в квартиру. Я использовала слово «взломщик», хотя не была уверена, что это слово подходит для человека, вошедшего в открытую дверь.

– Да что ему тут красть? Нашу старую кушетку? – спросила моя мать, однако дверь больше не оставляла открытой на ночь.

Войти в дом госпожи Крузе было всё равно что замёрзшей влезть в горячую ванну. Ступить в дом моего отца – ощущалось совсем по-другому. Что-то здесь было не так. По первости я не понимала, что именно.

В этом доме всё производило шумы. Всё поскрипывало. Деревянные половицы, ступеньки лестницы и дверные ручки. Невозможно было бесшумно открыть или закрыть дверь. В батареях отопления булькало и вздыхало, с чердака доносились какие-то шорохи.

Но дело было даже не в этом.

Обстановка была несколько старомодная. Деревянные двери с цветными стеклянными вставками, тёмные половицы. Дерево было всюду, даже на стенах. Нижняя половина стен была обшита деревянными панелями, а верхняя оклеена обоями. В гостиной стоял огромный диван из светло-коричневой кожи. В нём было столько трещин, что в них могло потеряться целое домохозяйство. Или человек. Я представила себе, как сижу на диване, и вдруг из него вылезает рука и хватает меня.

Я вдруг затосковала по нашей кушетке. И по разговорам, какие мы вели там с моей матерью. Они часто начинались с того, что она спрашивала, как дела в школе. Однажды я ей рассказала о плохой отметке по рисованию. За то, что я не придерживалась заданной темы.

– А ты научилась чему-то новому, когда рисовала эту картинку? – спросила она меня.

Я немного подумала и кивнула. Я научилась тому, что понадобится время, пока между мной и холстом что-то произойдёт.

– А результат тебе понравился?

Я была им довольна. Мне казалось, что эту картину я нарисовала лучше, чем предыдущую.

– Тогда плевать на оценку.

На полу перед диваном лежал узорчатый ковёр, на окне висела белая кружевная занавеска, а на потолке – люстра на восемь лампочек. Она походила на блестящего паука.

Но и это тоже не показалось мне примечательным. В гостиной была даже полка с книгами. Я пробежала глазами по корешкам книг. Романов там не было, только практические книги. Как и мебель, книги выглядели столетними. Я прочитала на корешках «Коневодство и кормление лошадей», «Лучшие трактора после 1920-х годов», а дальше у меня пропала охота рыться в них. Среди книг стояли несколько старых пластинок, в основном классическая музыка.

Я ходила из комнаты в комнату.

И потом мне стало ясно, что тут не так. Тут не было всяких мелочей. Не было ни фотографий, ни свечей, ни растений, ни предметов, которые стояли бы где-нибудь в углу или на подоконнике и были бы просто красивыми. Не было ничего, что могло бы кому-то о чём-то напомнить. Вот у меня, например, не было ничего, кроме машины. Но в машине у меня было больше всяких пустяков, чем во всём доме моего отца.

Ничто не указывало на то, что здесь жил кто-нибудь ещё, кроме него. В прихожей не стояли детские башмаки или женские туфли, в ванной я увидела только одну зубную щётку, а двуспальная кровать в спальне была застелена только на одной половине. Простыня не подходила к наволочкам.

В кухне стояла фруктовая корзинка с яблоками. Корзинка была полной до краёв, а я была голодная. Я подумала, не взять ли мне яблоко. Нехватку бы никто не заметил. Кроме того, здесь ведь был в некотором роде мой дом. В закрытой хлебнице лежала половинка каравая. Корочка была белая от муки и мягко поддалась у меня под руками. Я отрезала два ломтя и поискала в холодильнике сливочное масло. Масла я не нашла, но там был кусок ветчины. Я уложила в пакет яблоко, хлеб и ветчину и была такова. Я уже и так провела там слишком много времени.

В садовом домике я снова села на матрац и устроила себе пикник. Мне хотелось заглатывать хлеб большими кусками. Но я ела медленно, так быстрее насыщаешься. Я где-то читала, что чувство сытости наступает только через двадцать минут. И я не знала, когда мне в следующий раз перепадёт чего-нибудь поесть. Кроме того, холодильник моего отца был не сказать чтобы полон.

Следующий случай выпал уже на следующий день. Мой отец ушёл из дома в то же время. Я проскользнула в дом. Намеревалась осмотреть чердак, но первым делом заглянула в кухню. Там всё было как накануне, за исключением вскрытого конверта, который лежал на кухонном столе. Мой взгляд сразу скользнул к адресату письма.

Людгер. Моего отца звали Людгер.

Я вынула письмо из конверта. Оно было от страховой компании.

И теперь у меня было не только имя, но и дата рождения. Моя мать, я и мой отец. Лето, Осень и Зима. Мой отец родился в феврале. Ему было пятьдесят шесть лет. Он был почти на двадцать лет старше моей матери. Я вернула письмо в конверт и положила его на то же место, где оно лежало.

Потом в прихожей я поднялась по лестнице, но дальше хода не было. В потолке был запертый люк. Кажется, это была единственная закрытая дверь на всём участке. Я принесла стул, встала на него и присмотрелась к замку. Это был цифровой замок. Я знала, что люди чаще всего не особенно изобретательны. На велосипеде Леи тоже был такой, и код от него был 1234. Его я и попробовала первым. Не сработал. Тогда я попробовала код в обратной последовательности. Не сработало. Следующим я попробовала дату рождения моего отца. Не сработало. Тогда я попробовала дату рождения моей матери. Замок открылся. Я потянула люк вниз и поставила стремянку. Всё дело заняло у меня не больше четырёх минут.

На какое-то мгновение я замерла под чёрной дырой. Я подумала о шорохах, которые слышала вчера. Может, то были не мыши, а крысы. Я знала, что крысы могут сожрать человека, когда голодны. Но потом я всё-таки поднялась на последние ступеньки. Наверху я нашарила выключатель. С кровли свисала лампочка накаливания и погружала всё пространство в желтоватый свет. Чердак был пыльный и довольно пустой. Стояло несколько предметов мебели. Между шкафом и четырьмя стульями я обнаружила кровать-качалку. Её белая древесина была безупречной. Я осторожно толкнула кроватку. Она закачалась беззвучно.

Я представила мою мать у этой кроватки, как она нашёптывала: «Тс-тс-тс». Я услышала, как она пела колыбельную. Попыталась представить себе, что когда-то в этой кроватке лежала я.

Рядом с кроваткой лежал чемодан – на нём стопка журналов. Он выглядел как реквизит для очень старого фильма. Вероятно, подумала я, в нём хранится старая одежда, или видеокассеты, или что-то ещё.

Я чуть было не прошла мимо него.

Но когда я открыла чемодан, там была не одежда и не видеокассеты. Когда я подняла крышку, мне улыбнулась моя мать.

Я знала, что нашла нечто такое, что меня не касалось. Что это, должно быть, касалось только моих родителей. Но я не могла удержаться. Там были дюжины рисунков, и я рассматривала их каждый по отдельности.

Моя мать будто оживала у меня в руках. Рисунки были очень точные, фотографически точные, только ещё лучше. Я не знала точно, в чём была причина. Казалось, дух моей матери проскользнул в бумагу.

Я рассматривала маленькую родинку у неё на лбу. Она походила на миниатюрную версию Италии. Я подносила бумагу прямо к лицу, прислонялась лбом к её лбу и заглядывала ей в глаза. Я водила указательным пальцем по её полным губам, которые мне так хотелось бы унаследовать.

Были ещё несколько рисунков, на которых на моей матери не было одежды. Я быстро их убрала. Когда я выбралась с чердака, я установила на цифровом замке первоначальные цифры. Я же была не дура. Кто вешает цифровой замок на люк чердака, тот следит за такими деталями.

Я ещё раз вернулась на кухню. Только теперь я заметила там горшок с мясом по-мексикански: в остром соусе с красным перцем и фасолью, «чили кэн карне». Я набрала себе немного в пластиковый контейнер, который нашла в шкафу, и прихватила столовую ложку. Этот «чили» был страшно вкусный, хотя и холодный. После еды я залегла на матрац и сыграла сама с собой в «мау-мау». Карты я нашла в одной из коробок.

Была бы здесь моя мать, она бы спросила:

– И не жалко тебе тратить время на это? Ничего лучшего не приходит в голову?

Была бы здесь Лея, она бы показала мне, как при помощи карт открывать запертые двери.

После двух партий в «мау-мау» я сдалась. Играть самой с собой действительно было самым скучным занятием на свете. Если бы я не писала, я бы играла или спала, а потом бы слушала шум орехового дерева. Его листья шелестели на ветру, а орехи плюхались на крышу.

Иногда я разговаривала с моей матерью. Я говорила ей, например: «Ты не хотела мне ничего о нём рассказывать, и вот тебе за это». И, конечно, я размышляла о моём отце. Я думала о том, нравится он мне или нет. Я пока не могла это решить.

Я открыла свою тетрадь и начертила таблицу. В одном столбике я написала ЗА, а в другом ПРОТИВ. Такие списки почти всегда помогали.

На стороне ЗА я написала: Он умеет рисовать, любит животных, у него здоровое питание (яблоки, цельнозерновой хлеб), он аккуратный. Он не завёл себе новую семью.

На стороне ПРОТИВ я написала: Он прячет мою мать в старом чемодане, он любит лошадей, холодильник у него почти пустой, у него в доме совсем нет приятных мелочей. Может, и новой семьи у него нет, потому что он странный.

Дальше этого я не продвинулась. И захлопнула тетрадь.