Я не сразу обнаружила сад. Он был почти скрыт от глаз. Но когда я увидела дом, я уже знала. Моё тело сразу почувствовало, что я пришла на место.

Прошлое ворвалось в современность, загрохотало и задрожало где-то во мне. Небо внезапно посветлело, ветер стал холоднее, а воздух солонее.

Жилой дом, хлев и сарай.

Это был настоящий хозяйственный двор.

Он становился всё ближе, а я становилась всё медленнее.

Я так часто представляла себе этот момент. Как я позвоню в дверь моему отцу, и мы окажемся лицом к лицу. Разумеется, мы при этом от радости потеряем дар речи.

Но жизнь – это не кино.

Что, если он мне совсем не понравится?

Что, если у него есть другая семья?

Мысленно я отдёрнула палец от звонка.

Я пробралась во двор, как вор. Из телевизора я знала, что американские фермеры имеют право застрелить любого, кто просто так ступил на их участок. Разумеется, у нас не Америка, но здесь была уже и не то чтобы Германия. Там, откуда я приехала, таких домов не было.

Дом моего отца будил все мои надежды и в тот же самый момент разрушал их. Даже просто жить в таком доме, как этот, было чистым расточительством.

Дом был огромный. Насколько огромный, я увидела, только когда очутилась прямо перед ним. Кровля была тростниковая, в некоторых местах уже позеленевшая. Почти вся передняя сторона дома заросла плющом. Красный кирпич просвечивал лишь в нескольких местах. Было много окон, и каждое с белой рамой. Каждое состояло из множества мелких прямоугольников, тоже в белых рамках, только тоньше. Я то и дело поднимала к ним глаза. Мой взгляд скользил по окнам – слева направо, сверху вниз и обратно. Мне вдруг почудилось, что я что-то увидела. Какое-то движение, тень? Я не была уверена. Если долго таращиться в одно место, тебе примерещится что угодно. Я села на землю неподалёку от дома. Потом достала из кармана куртки свою тетрадку.

Я написала: Здешние дома носят бархатные колпаки.

Сад был большой, красивый и одичалый. По левую сторону от дома он граничил с сараем. Но основная его часть находилась позади дома.

Там я и обнаружила садовый домик.

Он был больше, чем казался на фото, и цвет древесины выгорел на солнце. Но это был тот самый домик. И стоял всё под тем же деревом. Это было ореховое дерево. Всюду на земле валялись грецкие орехи, их можно было просто собирать. Я наступила на скорлупу, и она треснула. Я сунула орех в рот и вспомнила бейгли моей бабушки. Этот орех был куда вкуснее магазинных.

Сад густо зарос. Закрыв глаза, я чувствовала у себя на лице горячее солнце. Я вдыхала аромат розовых кустов и сирени. Ощущала вкус смородины и яблок. Я чувствовала руки моей матери, которые меня держали, и её волосы, которые щекотали мне щёку.

Я сомневалась, действительно ли я помню тот момент, когда было сделано фото. Вполне возможно, что дело было в самом фото и в том, что я непременно хотела вспомнить себя. Но это, собственно, и не играет роли.

Садовый домик не был заперт. Я огляделась и вошла. Помещение тотчас приветствовало меня. Как будто давно поджидало.

Первым делом я увидела матрац. Он был прислонён к левой стене. Над изголовьем висели полки, на них стояли коробки. Только две полки были пустыми. В правой стене было окно. Занавеска задёрнута. В одном углу стоял складной стул, в другом – веник, но было непохоже, чтобы его недавно использовали. В помещении был порядок, но всюду лежала пыль. На свободных полках она лежала таким толстым и нетронутым слоем, как снежный покров ранним утром. Я пригляделась к коробкам. На передних их сторонах были надписи. На одной написано: «Краски», на другой – «Кисти», на третьей – «Удобрения», на четвёртой – «Семена» и так далее. Кажется, здесь отец хранил всё, что нужно было для дома и сада.

Я перевернула матрац на пол. Он был пыльный, но чистый. По крайней мере, без пятен. Может быть, он был даже чище, чем матрац в моей детской комнате. Я легла на него и закинула руки за голову. Я разглядывала деревянные доски потолка и принялась их пересчитывать. Конечно, считала я не ради удовольствия. Я спрашивала о будущем. Часто гадала таким образом. Пересчитывала ступени лестницы, деревья и фонари и тому подобное. Если число оказывалось чётным, то всё проходило хорошо; если нечётным, то плохо. Если число досок окажется чётным, то мой отец – прекрасный человек, а если нет, то он ничтожество. Я досчитала до двадцати одного. Я решила покончить со счётом. В конце концов, ведь я уже не ребёнок.

Когда я немного отодвинула в сторону занавеску на окне, мне показались жилой дом и сарай. Я поставила у окна складной стул и села. И потом ждала.

Я ждала целую вечность. Тетрадка для записей лежала у меня на коленях, но я не осмеливалась тратить время на писание. Я знала, мой отец появится в кадре как раз в то мгновение, когда я опущу голову. Но в какой-то момент я уже не могла выдержать. Я снова задёрнула занавеску, опять прислонила матрац к стене и спрятала свои вещи в один из пустых сундуков, что стояли у входа.

Потом я направилась в хлев. Ещё не войдя в него, я почуяла лошадей. Запах был такой же, как в верховых поездках на пони на ярмарочной площади. Но здесь было нечто другое. Здесь было столько лошадей, что я не сразу смогла бы сказать, сколько их. Я шла по центральному проходу до конца конюшни и считала. Кто держит у себя тридцать пять лошадей? Неужели мой отец был кем-то вроде ковбоя? Я находила лошадей довольно скучными. Они только и делают, что стоят в стойле или пасутся на лугу. Если бы меня кто-нибудь спросил, кого бы я хотела – лошадь или осла, то мне не пришлось бы долго раздумывать. Ослы, правда, тоже только стояли, но они хотя бы не ждали, что к ним кто-то придёт и станет их дрессировать. Осёл не хочет никому угодить. Кроме того, ослы умные. Я читала, что они узнавали хозяина и по прошествии двадцати пяти лет.

Далее я осмотрела сарай. Там, впереди, стоял стол, на нём лежала куча инструментов. А в глубине был припаркован вроде бы трактор. И, конечно, там был большой запас сена; вероятно, для лошадей.

Теперь оставался только дом. Мне придётся ждать, когда выйдет мой отец. Мне было недостаточно, чтобы он вышел в сарай или в конюшню. Мне требовалось больше времени. Он должен был отправиться в посёлок, надолго. Из садового домика я не могла видеть входную дверь дома. Поэтому я забралась на одно из деревьев, которые росли между сараем и домом. Я была уверена, что там отец меня не обнаружит.

«Большинство людей не такие, как мы, – говорила моя мать. – Большинство не таращится в пустоту, а смотрит на землю себе под ноги».

От дерева отходила толстая ветка. Мне удалось забраться на неё с первой попытки. Казалось, дерево знало, что я в нём нуждаюсь. Казалось, эту ветку оно отрастило специально под моё тело.