Когда паром отчалил, я стояла на палубе и махала. Другие пассажиры тоже махали. Они прощались со своими матерями и отцами, со своими детьми, бабушками или друзьями. А я махала «ниссану». Я поставила его на парковке у пристани. Через несколько минут он превратится в серебристую точку на горизонте.

– А машина входит в стоимость билета? – спросила я старика в окошечке кассы и помахала своим билетом.

– Не-а, – сказал он, даже не взглянув на меня.

«Привыкай к тому, что за всё придётся платить по отдельности, – так и слышала я голос моей матери. – Погоди, скоро они будут требовать отдельную плату за огурец на гамбургере».

Старик возился со своей кепкой. Она была ему великовата. А может, наоборот, голова была маловата.

– А сколько стоит взять с собой машину? – спросила я.

– Машину придётся оставить на материке, – сказал он. У него были светло-голубые водянистые глаза и покрасневшие веки.

– Почему? – спросила я.

– На острове запрещены машины, – сказал он и просунул мне сложенный вдвое листок под оконце из плексигласа.

– Что это? – Я уставилась на информационный листок, но кассир уже кивнул следующему в очереди.

Привалившись к «ниссану», я выкурила последнюю сигарету из пачки. Я смотрела попеременно то на море, то на информационный буклет.

Остров расположился недалеко. Всего в шести километрах от материка. Если смотреть сверху, он был похож на креветку. Единственное селение находилось на западе. Оно было крохотное. В северной части был пляж, на юге – приливной солончаковый луг, а посередине – несколько территорий гнездования птиц. Я понятия не имела, что такое солончаковый луг. В буклете я прочитала, что остров был идеальным для всех, кто искал абсолютный покой и отдых.

Я знала, что это значит. Там не было ничего. Ничего, кроме ветра, воды, песка, волн и прочей природы. Вероятно, всё это и понималось под солончаковым лугом.

Паром прибывал на место через час, а я была не готова к этому. Я не подготовилась к тому, чтобы обходиться без «ниссана». Казалось, будто я второй раз лишилась дома. И вместе с этим чувством вернулись прежние картины, я ничего не могла с этим поделать. Я видела, как моя мать падает, видела, как она бездвижно лежит на полу.

Почти всю поездку я простояла на палубе. Я смотрела на других пассажиров. Они были хорошо экипированы. Яркие куртки, повязки на лбу и конские хвосты. Они подставляли ветру лицо, и щёки у них раскраснелись.

На мне была только джинсовая куртка, и я мёрзла. Она хотя и была с подкладкой, но не помогала от ветра. Кроме того, на мне были ковбойские сапоги моей матери. Они, правда, были мне маловаты, но с тонкими носками было терпимо. Свои кроссовки я сунула в рюкзак. Любому за десять километров было видно, что я тут чужая.

Я перегнулась через поручни и смотрела на волны. Море и небо были такие серые, что я не могла различить, где кончалось одно и начиналось другое. Тогда я и себя стала чувствовать совсем серой.

Я смотрела на горизонт. Почему остров находился так далеко? Я пыталась различить его очертания, но не успела.

Меня вырвало на пол прямо под ноги.

Около меня стояли мужчина и женщина. Они отскочили в сторону и потом протянули мне упаковку бумажных носовых платков.

– Первый раз на пароме? – спросила женщина, её жёлтая непромокаемая куртка светилась так ярко, что я зажмурилась.

Я смогла лишь молча кивнуть.

– Это пройдёт, как только почувствуешь под ногами твёрдую землю, – сказала она.

Надо мной кричали чайки, а вокруг стоял шум парома.

Мне вдруг вспомнилось: однажды я читала, как чайки заклевали собаку насмерть. Я снова закрыла глаза и вцепилась в поручни.