Народный университет выглядел совсем не так, как я себе его представляла. Здание было неприметным и современным.

Я проснулась рано. А потом от волнения уже не могла снова уснуть. Как будто кто-то подмешал мне в кровь шипучего порошка. Я понимала, что найти кого-нибудь, кто в то время преподавал моей матери, не слишком реалистично. Но я должна была попытаться. Я вошла в здание через раздвижную стеклянную дверь. И дальше следовала указательным табличкам с надписью «секретариат».

Дверь была приоткрыта. Я постучалась и вошла.

Белокурая молодая женщина в свитере с воротником-гольф стояла перед принтером. Взглянув на меня, она сказала:

– Здрассте, здрассте, – и отложила в сторону стопку бумаги.

Я объяснила ей своё дело, сосредоточившись на том, как бы не сказать ничего такого, о чём потом пришлось бы пожалеть. Потом положила на стойку свидетельство об образовании моей матери. Она внимательно прочитала его и потом тяжело вздохнула:

– Это было так давно, – сказала она. – А я работаю здесь недавно.

Она помолчала, задумчиво приложив указательный палец к губам.

Я уже готова была сказать: «Ладно, не так уж это и важно», но в этот момент она заговорила:

– Я посмотрю, что можно сделать. Есть у тебя немного времени?

Я кивнула дважды. И на всякий случай сказала:

– Но денег у меня, к сожалению, нет.

Женщина засмеялась и отмахнулась.

Перед приёмной стойкой было нечто вроде зоны ожидания. Я села в зелёное кресло с подголовниками в углу.

И закрыла глаза.

Тиканье становилось всё громче.

И вдруг я ощутила запах дезинфекции, услышала писк приборов, а потом зашёл врач. Я отчётливо увидела его шариковые ручки.

Я вцепилась в подлокотники, как будто кресло было лодкой, а пол – морем. Я дышала в такт часам, пока моё сердцебиение не замедлилось. Тогда я достала свою тетрадку и сделала запись: Я всюду одновременно, я и в себе, и вне себя.

Когда секретарша вернулась, я прождала уже полчаса. Она дала мне бумажку и план местности. На бумажке были написаны карандашом имя и адрес. А на плане одно место было отмечено крестиком.

– Могло быть так, что твоя мать была в классе Эдды Крузе. Просто зайди к ней. Она давно на пенсии, и наверняка она дома.

– Спасибо, – сказала я. – Как вы это разузнали?

– Спросила у одного коллеги. А он заглянул в старые личные дела. У госпожи Крузе в то время как раз был класс немецкого языка. Может, повезёт.

Уже стоя в коридоре, я поискала в своём рюкзаке какой-нибудь подарок. Я знала: то, что сделала для меня секретарша, вовсе не разумелось само собой. Особенно то, что она не задала ни одного вопроса. Но у меня не было с собой ничего такого, что я могла бы ей подарить.

Я вырвала из своей тетрадки листок. Долго думать мне не пришлось. Слова сами так и потекли из меня. Я аккуратно сложила листок, надписала её именем. Потом бросила в почтовый ящик, который висел на стене у двери секретариата. При этом крышка почтового ящика выскользнула у меня из пальцев. Раздался металлический стук. И я поспешно убежала. Я не хотела присутствовать при том, как она будет доставать из ящика моё стихотворение.

Госпожа Крузе открыла мне дверь. Она была высокая и тонкая, с длинной шеей. Волосы были коротко острижены, зубы белые. Она была элегантна, как белая цапля.

Она улыбнулась мне так, будто уже ждала меня. Сперва я подумала, что секретарша ей позвонила. Может, она её предупредила, что придёт девочка с голубыми волосами.

Но потом госпожа Крузе спросила:

– Да? – и по её глазам я увидела, что она понятия не имеет, кто я и чего мне от неё надо. Она просто была дружелюбной. Это заставило меня ещё больше нервничать. Я задержала дыхание. Боялась сказать что-нибудь не так. Вдруг она захлопнет передо мной дверь?

– Здравствуйте, я Билли, – сказала я, а дальше не знала, что сказать. Я не знала, с чего начать. Мне хотелось сказать всё сразу.

Но мне не пришлось выбирать.

Госпожа Крузе узнала меня, хотя никогда раньше не видела.

– Ты девочка из моря! – сказала она, как будто у меня вместо ног был русалочий хвост.

На слове «Входи!» она уже отступила в сторону.

А когда она сказала: «Ты пришла как раз к первому чаепитию!», я уже перестала беспокоиться. Госпожа Крузе взяла мою куртку и повесила её в гардероб в прихожей. И я прошла за ней в кухню.

Кухня была просторная и уютная. Почти всё здесь было из дерева. Пол из грубых, тёмных досок, а мебель из орехового дерева. В большое окно над раковиной светило солнце. Обои с цветочным узором, одна стена вся увешана фотографиями: смеющиеся люди на пляже, перед рождественской ёлкой и здесь, в этой кухне. На снимках то и дело попадалась белокурая девочка. То она была в детской шапке, то сидела верхом на лошадке-качалке, потом на настоящей лошади, а потом держала в руках кулёк с подарком первоклассника.

В середине помещения стоял большой, основательный стол с шестью стульями. Я уже почти ждала, что сейчас в дверь войдут остальные гости.

– Садись, – сказала госпожа Крузе. Она налила воды в большой металлический кувшин и включила плиту. Потом поставила на стол крохотные чашечки с розовым узором, сливочник со сливками, вазочку с кусочками сахара и тарелку с печеньем. Сахар был почти прозрачный, а печенье испечено на настоящем сливочном масле, а не на маргарине. Это я сразу заметила.

– Но сперва кусочек клунтье[18], – сказала госпожа Крузе.

Маленькими щипчиками она положила мне в чашку этот кусочек. В такой маленькой чашке этот кусочек казался гораздо больше. Когда вода на плите закипела, она налила её в другой кувшинчик, поменьше, из фарфора, с таким же узором, что и на чашках. Когда она наливала чай в мою чашку, сахар потрескивал. А под конец она подлила немного сливок.

– Не размешивать! – предупредила она. – Первым ты должна ощутить вкус сливок, потом чая, а потом сладость.

Мне еще не приходилось видеть, чтобы человек прилагал столько усилий к чаю. Там, откуда я приехала, в чашку просто подвешивали пакетик и заливали горячей водой. И всё.

Госпожа Крузе села напротив меня.

– Ну, теперь рассказывай, что тебя привело.

– Я ищу своего отца, – сказала я. Госпожа Крузе молчала и внимательно смотрела на меня. – Моя мать и мой отец, должно быть, жили где-то в этих местах. Я хочу выяснить, где именно. В народном университете мне сказали, что Вы, возможно, преподавали моей матери.

Госпожа Крузе спросила, как зовут мою мать, и я сказала ей. Но её лицо оставалось немым.

– У меня есть одно фото, – сказала я, достала фотографию из рюкзака и выложила на стол.

Госпожа Крузе посмотрела на него, а потом улыбнулась:

– Припоминаю. Тот выпуск был маленький. – Госпожа Крузе отложила фото на стол. – Я, правда, плохо запоминаю имена, но твоя мать была умной и находчивой. Вероятно, кое-что о ней я бы и припомнила.

– Что вы о ней знаете? – спросила я.

– Боюсь, что не очень много. Твоя мать почти ничего не рассказывала о своей личной жизни. Но я помню, что она жила на острове.

– На острове?

– Здесь, прямо напротив материка. С пристани туда ходит паром. В плохую погоду сообщение останавливается. Я могу припомнить, что твоя мать пару раз пропускала занятия, потому что штормило.

Я взяла печенье и разломила его пополам.

Госпожа Крузе постучала пальцем по фотографии:

– Этот младенец – ты?

– Да.

– Тогда ведь ты, некоторым образом, тоже здешняя.

– Может быть, – сказала я. И хотя я сказала «может быть», но вообще-то мне всё уже было ясно. Я вспомнила, как часто я видела море во сне. Я вспомнила, что спрашивала мою мать, не жили ли мы когда-нибудь у моря. И тогда я слышала её смех. Он казался фальшивым. Был ли он таким лишь в моих воспоминаниях? Или, может, он уже тогда звучал фальшиво, просто я не улавливала.

– Всё в порядке? – спросила госпожа Крузе.

Только теперь я почувствовала напряжение в моих мускулах. Всё моё тело напряглось.

Какое-то время я ждала порыва ярости. Я хотела рассердиться на мою мать. Я знала, что злость бы мне помогла, потому что тогда бы я не так сильно по ней тосковала. Но ярость не приходила. До сих пор. Почему я разозлилась именно сейчас? Моё тело сидело в кухне госпожи Крузе, а голова была в комнате Марлен. Я била в её боксёрский мешок до боли в костяшках. «Тебе не придётся копаться в своих чувствах, Билли, – сказала однажды моя мать. – Они всегда тут как тут, на поверхности».

Но сейчас у меня не было желания слушать мою мать. Я уменьшила громкость её голоса, как в радиоприёмнике.

– Моя мать и мне не так много рассказывала, – сказала я.

Госпожа Крузе подлила мне чаю.

– И теперь ты разыскиваешь не только своего отца, но и мать?

Я кивнула.

И тут мои глаза наполнились слезами. Я пыталась не моргать, но слёзы всё равно перелились через край и потекли по щекам.

– Хочешь рассказать, что произошло с твоей матерью? – тихо спросила госпожа Крузе.

И тогда я рассказала ей всю историю.

Когда я закончила, госпожа Крузе сказала:

– Идём.

Я не спросила, куда она меня вела. Я шла за ней по дому, пока мы не очутились перед ванной. Госпожа Крузе достала из шкафа два белых полотенца и положила их на раковину.

– Тебе надо смыть соль, – сказала она. – Ты можешь воспользоваться всем, что тут стоит.

И она закрыла собой дверь.

Я воспользовалась шампунем госпожи Крузе и её гелем для душа. А вытершись полотенцем, я умастила тело лосьоном с цветочным запахом и подумала про цветочные обои в кухне и о том, что они пахли бы точно так же, если бы обладали запахом. Я вытерла душевую кабинку вторым полотенцем и потом оба их повесила на батарею.

Госпожа Крузе сидела в гостиной и не двигалась. На какую-то секунду мне стало страшно, вдруг она умерла. На коленях у неё лежала книга. Она была раскрыта, и несколько страниц, казалось, парили в воздухе. Но когда я шагнула к ней, половицы скрипнули, и она проснулась.

– Ох, – выдохнула она.

– Простите, я не хотела вас разбудить, – сказала я.

– Глупости. Мне и самой предпочтительнее спать ночью. – Она встала. – А ты, собственно, где ночуешь?

Этот вопрос как будто всё это время стоял перед дверью и ждал.

– У друзей, – быстро ответила я.

Госпожа Крузе кивнула. Не знаю, поверила ли она мне, но ничего не сказала.

– А теперь мне пора. Спасибо за информацию и за душ, – сказала я.

– Не за что, – сказала госпожа Крузе. – Позвони, если я ещё что-то могу для тебя сделать.

Она что-то написала на бумажке и отдала её мне. И потом проводила до двери.

Я уже стояла на последней ступеньке крыльца, когда вспомнила ещё кое-что:

– А откуда вы узнали, что это я была той девочкой, которую выловили из моря?

– Местечко маленькое. Люди говорят, – сказала госпожа Крузе. – Конечно, часто случается, что туристы заплывают далеко, и их спасают. – Она сделала короткую паузу. – Но только не в это время года. – И потом она сказала: – Удачи тебе в поисках, русалочка!

Ближайший паром отходил через пять часов. Он был последним в этот день. На листке госпожа Крузе написала свой номер телефона и расписание паромов. Ниже приписка: Внимание! Расписание меняется каждый день! Оно привязано к приливам и отливам!

Я раздумывала, как мне быть, что делать. Когда я приеду на остров, будет уже почти темно. Я так погрузилась в размышления, что только минут через двадцать заметила, что больше не узнаю местность. Я остановилась посреди улицы и повернулась вокруг себя. Видимо, я свернула куда-то не туда.

Я вспомнила, как часто моя мать шла не в ту сторону. Может быть, она была слишком нетерпелива, чтобы читать карты. Или просто не умела. Я не представляю, как она из своей деревни смогла добраться до Будапешта.

Все дома здесь были разные и в то же время похожие друг на друга. Они были то из красного кирпича, то из дерева, выкрашенного синей краской; они были то больше, то меньше. Но все выглядели респектабельно и состоятельно. Я вспомнила про Луну и про то, что она отдала бы палец за такой дом. Может быть, она отдала бы и руку, если бы взамен её поджидал в спальне мужчина её мечты.

Мне надо было вернуться к пляжу. Там стоял «ниссан». Проблема была только в том, что весь берег представлял собой пляж.

Я решила сперва пойти в сторону моря, это было просто. Я его хотя и не видела, но знала, что ветер всегда дует с моря. Я вернулась немного назад, в ту сторону, откуда пришла.

За следующим перекрёстком показался парк. Только когда я подошла ближе, я увидела, что там было кладбище. Со времени похорон моей матери я больше не бывала там.

Я прошла через ворота и зашагала по гаревой дорожке. Кладбище было небольшое, окружённое маленьким лесом. Я побродила среди могил. Большинство из тех, кто здесь лежал, умерли древними, вдвое старше моей матери.

Потом я шла мимо могилы, на которой лежал камень – меньше, чем у других. Могила выглядела как уменьшенная версия цветочного луга, хаотичного и красивого. Среди цветов в земле торчали три игрушечные лошадки.

И потом я увидела фото. Оно было вставлено в могильный камень. Ещё до того, как фото как следует уместилось у меня в мозгу, мои глаза пробежали по надписи.

Анна Крузе. И ниже: Море даёт, море берёт, оно отняло навсегда наше сердце.

Я села на землю.

Девочка из кухни госпожи Крузе. Ей было шесть лет. Я закрыла глаза и увидела белокурую девочку в волнах, я увидела госпожу Крузе, бегущую в воду, увидела, как она прижимает к себе своё дитя.

Неужели госпожа Крузе вчера была на пляже? Это она вызвала спасателей? Я попыталась вспомнить людей, которые стояли у машины скорой помощи, но ничего не вышло. Не была ли среди них госпожа Крузе?

Тем не менее я знала, что она без колебаний предложила бы мне мягкую кровать. Она без промедления села бы на край кровати и гладила бы меня по голове, пока я не заснула.

Какое-то время я раскаивалась, что ушла.

Но потом я уже больше не оглядывалась назад. Каждый знает, что не продвинется вперёд, если слишком много будет оглядываться назад. Это всё равно, что в тебе что-то застыло.