– В итоге всегда остаёшься один, – сказала как-то моя мать. Тогда мы с ней гуляли по лесу и очутились на кладбище. – В итоге о человеке заботится только природа, – сказала моя мать и споткнулась о корень. У неё сломался каблук, и она выругалась по-венгерски: – Дерьмо собачье!

Кладбище не было обыкновенным, с могильными камнями. Покойники лежали в земле под деревьями. На каждого было по одному дереву, и на каждом дереве висела табличка с номером.

После того как Луна и Ахмед скрылись из виду, больше не было никого, кто поймал бы меня за руку. Никого, кто командовал бы, что мне делать.

Я не была уверена, права ли была моя мать. Я не знала, был ли этот момент началом или концом. А может, он был и тем и другим одновременно. Ясно лишь, что я не привыкла быть одна. Какое-то время мне даже хотелось, чтобы здесь была бабушка, и это, конечно, меня раздражало. Как только Луна и Ахмед вышли из машины, я начала говорить с собой вслух. Одним глазом я смотрела на дорогу, а другим – на маленький компас, который забыл Ахмед. Этот компас я прилепила жвачкой к приборной панели. Маленькая стрелка дрожала в окрестностях большой буквы N. Я поглядела на компас и сказала:

– Я как перелётная птица, которая заблудилась.

Едва я произнесла эту фразу, как сама себе показалась идиоткой.

Я остановилась и достала из рюкзака свою тетрадку для записей. Я перевернула её задом наперёд, нарисовала птичку на новой первой странице и записала эту фразу про перелётную птицу. Под ней я написала вторую фразу: Я та, что потеряла свою мать. Конечно, страница этим не заполнилась. Оставалось ещё так много места, что у меня вдруг закружилась голова.

Я прикинула, что на побережье я смогу оказаться приблизительно через двенадцать часов. Здесь вам была не Америка, а я была не Сал Парадайз[12]. Мне не требовались месяцы, чтобы доехать с одной стороны на другую. Ещё одним преимуществом было то, что мне не пришлось сперва угонять чужую машину. Кроме того, я ехала не просто так, куда глаза глядят. У меня была задача. Я должна была найти своего отца.

Но прикидку времени я сделала без учёта обстоятельств жизни. Мне следовало бы знать, что обязательно что-нибудь встрянет на пути. Ещё в тот же день мне стало ясно, что времени понадобится больше. И в итоге у меня ушло на эту поездку больше трёх суток.

Я засунула свою тетрадку за солнцезащитный козырёк и поехала дальше. Выехала на наш автобан и тут же снова съехала с него. Ноги у меня тряслись, и я вся обмякла как пудинг. Ехать с матерью на скорости сто двадцать километров в час ощущалось совсем по-другому, чем самой ехать на такой скорости.

Я остановилась на обочине и немного отдышалась. Передо мной простирались поля, примыкающие к лесу, позади остался город, а разделял их наш автобан. Я съела плитку шоколада и снова достала свою тетрадку и записала: «Ниссан» – это ракета, а я астронавт, но необученный.

Дальше решила ехать по просёлочной дороге. Никого не интересует, с какой скоростью я еду по просёлку. Могу ехать хоть шестьдесят, хоть сто десять километров в час. И всё равно мне то и дело сигналили. Я совсем не думала о светофорах. Они никогда не горели зелёным, и я давала газ, когда должна была тормозить, и тормозила, когда надо было давать газ.

Я ехала, пока не устала. Я понятия не имела, сколько времени я уже пробыла в пути. Радиоприёмник в «ниссане» не работал. Какой-то идиот оборвал у нас антенну. И встроенные часы тоже сломались. Я собиралась при первой же возможности купить наручные часы. Но, к счастью, в этой деревенской местности было много возможностей помолиться Богу. В каждой деревне стояла церковь, и почти у каждой церкви была башня, а на башне – часы.

Итак, я ехала дальше.

В очередной деревне я увидела, что в пути я нахожусь всего два с половиной часа. Как же я могла так устать? Я уже раздумывала, не остановиться ли тотчас же и не поспать ли мне. Но с таким же успехом я могла бы встать на деревенской площади с табличкой на шее: «Я несовершеннолетняя и сбежала на машине матери. Пожалуйста, арестуйте меня!»

Когда деревня осталась уже позади, просёлочная дорога какое-то время шла через лес. В воздухе парусили листья, упавшие с деревьев, а небо было голубое и просторное. Осень делала всё, что могла, чтобы упростить мне жизнь, насколько это возможно.

Я поставила «ниссан» на парковку для туристов. Потом немного углубилась в лес. У одной охотничьей вышки я остановилась. Поднялась вверх по лестнице-стремянке, а поскольку её перекладины трещали у меня под ногами, я поторопилась. Вышка была с дверью, и я на всякий случай постучалась, но там никого не было.

Внутри было сумеречно и тепло и пахло деревом. Солнце светило сквозь щели в дощатых стенках, а пол сиял такой чистотой, будто его кто-то недавно вымел. Я постелила на пол свою куртку и села на неё. Надо мной шумели листья, и где-то недалеко пела птица. В остальном было тихо. Я взяла свою тетрадку и записала: Природе безразлично, где я нахожусь. Природе всё равно, есть ли я вообще. Потом я свернулась на подкладке моей куртки в позу эмбриона.

Когда я проснулась, мне было холодно, и я не знала, как долго спала. На обратном пути я вспомнила, что забыла запереть машину. Но «ниссан» был всё ещё на месте. Лучшая груда металлолома, какую я когда-либо видела. Я порылась в отделении для перчаток, ища какой-нибудь диск, сунула его в щель проигрывателя, включила отопление и поехала дальше. «Freedom is just another word for nothing left to lose»[13], – пела Дженис Джоплин, и потому что моя мать однажды сказала то же самое, я спросила себя, не украла ли она где-нибудь и другие свои высказывания.

Тут я вспомнила и её слова во время ссоры с бабушкой. «Зато я свободна!» – сказала она, и я спросила себя, что она променяла на то, чтобы стать свободной. Что моя мать отдала за это? И почему? Стоило ли оно того? И почему казалось, что бабушка её не поняла? «Что это значит?» – спросила она. Теперь, по крайней мере, моей матери больше нечего было терять. Но что пользы человеку быть свободным, если он мёртв.

Однажды, когда я была ещё маленькая, мне приснилось, что моя мать умирает. Когда я проснулась, она крепко меня обняла. То было настоящее костоломное объятие. «Я не хочу, чтобы ты умирала», – сказала я, прижимаясь к ней мокрым лицом. И моя мать прошептала: «Однажды я умру, Билли. Так должно быть. Матери всегда уходят первыми. Ни одна мать не переживёт потери своего ребёнка». Наверное, она увидела мой взгляд, полный ужаса, и быстро добавила: «Но тогда ты будешь уже взрослая и легко обойдёшься без меня».

Я выключила музыку. Работа мотора на слух была надёжной. Никаких подозрительных шумов. Я вдруг подумала, что могла бы поехать и в Венгрию. Я не знала точно, сколько километров до границы, но зато знала, что Будапешт очень далеко.

В желудке у меня заурчало. Я попыталась, не останавливаясь, развернуть бутерброд из фольги, но когда меня чуть не вынесло с дороги в кювет, я остановилась на обочине, включила аварийные огни и сама над собой посмеялась за это. Если так пойдёт и дальше, то я доберусь до места разве что к Рождеству. А я не была уверена, что опознаю сад моего отца, занесённый снегом. В снегу всё выглядит по-другому.

Я проглотила свой хлеб и запила его большими глотками колы. Когда началась отрыжка, я отрыгнула имя бабушки. Наверное, она уже вызвала полицию, хотя я оставила ей записку, чтобы она не беспокоилась. Едва я засунула в рот последний кусочек, как ко мне в стекло постучались.

Ко мне в окно как в дверь стучался мужчина. Тук-тук-тук. Я не заметила, как он подошёл. От испуга я чуть не подавилась и закашлялась до слёз. Я вспомнила слова Ахмеда. И опустила стекло лишь на чуточку.

– Тебе не нужна помощь? – спросил мужчина.

– Всё окей, – сказала я, стараясь дышать ровно.

Вся его одежда была одного цвета – зелёного или коричневого, или промежуточного между ними. За плечом у него покачивалось ружьё. Я никогда не видела охотника живьём, только по телевизору.

– Уверена, что всё в порядке? – спросил он, заглядывая мимо меня внутрь машины. Он окинул взглядом подушки и одеяло, сладости на пассажирском сиденье, книги, мою одежду и вещи моей матери. Конечно, он не знал, что это вещи моей матери, даже если бы я не засунула их в спортивную сумку. – Ты что, живёшь в машине? – спросил он.

– Нет! – сказала я. – Мы просто переезжаем.

Он скрестил руки на груди. Сильные. Это было заметно и сквозь куртку.

– Я с первого взгляда узнаю беглянку.

Я подумала, что он может вызвать полицию, службу опеки или кого уж там ещё. Но потом он только пожал плечами и сказал:

– Ну, наверное, у тебя были на то причины…

Происходящее уже начало меня нервировать.

– Никто ничего не делает без причины.

– Но в любом случае будь осторожна. Не каждый будет добр к девушке с такими косульими глазами.

Я молчала, а он смотрел на меня. Я мысленно считала секунды. Досчитала до четырёх. Четыре секунды – это очень долго. Была высока вероятность того, что он извращенец. Я опустила на переносицу тёмные очки, которые были задраны к основанию моего парика.

– А можно взглянуть на ваше ружьё? – спросила я и опустила стекло пониже. Я прикинула, что извращенец вряд ли будет разгуливать с ружьём.

Охотник снял его с плеча и протянул мне. Я потрогала его ствол. Металл был гладкий и холодный.

– На ощупь приятное, – сказала я. И представила себе, как было бы хорошо иметь ружьё, оно бы меня защищало. Я представила себе, как одним рывком втяну это ружьё себе в машину. И как я рву с места так быстро, что прокручиваются шины. Но потом я отдёрнула руку и спросила: – Отдадите его мне?

Теперь он засмеялся:

– Ты с ума сошла?

– Вполне возможно, – сказала я.

– Нет, – сказал он, отсмеявшись. – Конечно, не отдам. – Он постучал пальцами по шляпе и повернулся уходить.

– Извините! – окликнула я.

– Да?

– А можете сказать мне, который час?

Он посмотрел на свои наручные часы:

– Ровно четыре.

– Ой, – вырвалось у меня, потому что я так долго, оказывается, спала.

– Ты опаздываешь на встречу? – спросил охотник.

Я вспомнила план фрау Гайгер, приклеенный к двери моей комнаты, и отрицательно помотала головой:

– Там, куда я еду, не действуют никакие договорённости. – Я сказала это лишь потому, что это была правда. И я сказала это слишком громко.

Охотник засмеялся:

– О, это хорошее место.

– Да.

– Ну, тогда хорошей поездки! – сказал он и потом действительно ушёл. Я следила через зеркало заднего вида, как он постепенно становился всё меньше.

Некоторое время я ехала, ни о чём не думая, просто вперёд. Я пометила себе дорогу на карте. И пока что одолела лишь небольшой её кусочек.

Была большая разница – колесить по кругу на пустой парковке супермаркета или ехать к морю, по настоящим дорогам, с настоящими дорожными знаками. Большинство из них лишь приблизительно говорили мне о том, что они значили. Но я была уверена, что все другие водители на дорогах знали, что делать. И я держалась за ними и ни о чём не беспокоилась.

Когда солнце опустилось, воздух стал прохладным и влажным. Пахло хорошо – летом, водой и лугами. Лучше, чем в городе. Я опустила боковое стекло, чтобы меня овевало ветром. Я размышляла, стоит ли мне ехать и ночью тоже. Но правая фара была разбита, и всё выглядело как в тумане. Я не задумывалась о том, где мне ночевать. Было ясно, что ночевать я буду в машине, но где эта машина должна при этом стоять – оставалось неясно. Я пыталась представить себе, каково было бы заночевать в лесу. Но у деревьев в лесу ночью появлялись лица, и они перешёптывались. Я пыталась себе представить ночёвку в деревне – на парковке или на въезде к заброшенному дому. Но люди ведь неспособны сами позаботиться о своём барахле, они обязательно позвонят в полицию, и тогда окажется, что всё было напрасно.

Значит, всё-таки в лесу.

Я ещё долго ехала дальше, пока очертания мира передо мной не принялись размываться. Деревья на обочинах дороги стали лишь тенью в белом, и Ничто передо мной то и дело начиналось заново. Мне надо было срочно найти место для ночлега. Уже сейчас было почти невозможно разглядеть, где лесной участок начинается и где кончается. Но потом просёлочная дорога вдруг начала петлять внутри леса. Мне оставалось лишь свернуть на одну из лесных троп, которые регулярно ответвлялись от дороги.

Я припарковалась между деревьями и заглушила мотор. Было слишком рано, чтобы спать, но я всё равно заблокировала все дверцы, кроме передней пассажирской, спинку водительского сиденья откинула назад до упора и разулась. Я подложила себе под спину подушку, а ноги укрыла одеялом. После нащупала прихваченные с собой свечи и зажигалку. Горящую свечу поставила в чашку, а чашку поставила на консоль между сиденьями.

В машине было тихо, как в церкви. Тишина пронизывала меня насквозь, как будто меня тут вовсе не было. «Ниссан» открывал мне мир, но я всё равно не могла сбежать из этого мира.

Я раскрыла свою тетрадку и написала: Я нутро леса. Я ночь. Я туман. Потом добавила: Если прочитать слово «туман» задом наперёд, получится «жизнь»[14].

Через какое-то время я продрогла, поэтому завела мотор и поставила отопление на максимум. Но как только я его снова отключила, холод вернулся и заполз в машину через неплотно привязанную пассажирскую дверцу. Я подумала, что эта пассажирская дверца в точности описывала нашу жизнь. Всё худо-бедно держалось, но постоянно требовались решения для проблем, которых не было у других людей. Я никогда не спрашивала себя, почему мы так живём и виновата ли в этом моя мать. Никогда не задавалась вопросом, могла ли у нас быть другая жизнь. Как шло, так и ладно. Внезапно я подумала, что наша жизнь была как картина, которая висит у тебя перед носом. Ты находишься к ней слишком близко, ты хотя и видишь детали, но не видишь их взаимосвязи.

Я взяла спортивную сумку с вещами моей матери и вынимала один предмет за другим. Ту фотографию, где она держала меня на руках, я поставила в круг света от свечи. Она выглядела довольной. Я никогда не видела её такой. Она бывала иногда счастливой, иногда несчастной, но ни то, ни другое никогда не длилось долго. Едва её что-то осчастливит, как она тут же оказывается на пути к несчастному виду, и наоборот. Как будто сердце моей матери имело какой-то дефект. Оно не могло биться в нормальном темпе, а шло всегда немножко ускоренно.

После трёх часов я уже могла бы стучать зубами от холода, но не стучала. Я их крепко стиснула. Зубовный стук бесполезен, когда его не слышит тот, кто наберёт тебе ванну горячей воды.

Я записала: Замёрзнуть – это хорошая смерть. Просто засыпаешь – и всё.

В сотый раз за этот день я сунула руку в карман брюк. Деньги были ещё на месте. В тусклом свете свечи мне примерещилась большая кровать с толстым пуховым одеялом. Но очевидно, мне не найти отель, где мне не будут задавать вопросы.

Я натянула на себя все одёжки, какие прихватила, и ещё раз завела мотор. Потом откинулась назад, сунула руки под одеяло и ждала сна.

Но он не приходил.

Вместо него пришли мысли.

Я записала: Я по тебе тоскую. Ты где?

Мне так не хватало матери, что я вырыла из наволочки одну из её маек, уткнулась в неё лицом и вдыхала, хотя знала, что мне не надо это делать. Через несколько часов наступал день моего рождения. Мне было ясно, что это будет мой самый одинокий праздник в моей жизни. Так или иначе. Я могла начать уже сейчас чувствовать себя одинокой. Разницы не было никакой.

В мои дни рождения мать всегда будила меня по утрам шоколадным пирогом, и мне разрешалось прогулять первый урок. В лакомстве всегда торчала единственная чудесная свеча, сколько бы лет мне ни исполнилось. И каждый год моя мать рассказывала мне, как она впервые заглянула мне в глаза.

– Ты не была запланированным ребёнком, – говорила она. Это было всё, что я узнала о моём зачатии. – Но я полюбила тебя с первой секунды.

Она рассказывала, что мои глаза в младенчестве были зелёными, такими зелёными, как пруд в нашем природном заповеднике, когда на него светит солнце.

– У тебя был особенный взгляд. Ты с самого начала была очень умной. Куда умнее меня.

В мои дни рождения мать брала себе выходной, и я могла выбирать, чем мы займёмся. Самой большой моей мечтой было поехать на море. Но я знала, конечно, что моя мать рассчитывает на то, что я закажу что-нибудь исполнимое. И я никогда её не подводила.

Однажды я пожелала поехать в мебельный магазин. Мы гуляли по его проходам и представляли, как бы мы заново обставили нашу квартиру. Моя мать грезила спальнями. Мы ложились в самые больше и самые мягкие кровати, какие только могли найти.

К нам пришла продавщица и сказала:

– Здесь нельзя просто так валяться.

– Почему нельзя? – спросила моя мать. Она закинула руки за голову и натянула одеяло себе до носа. Её туфли стояли на полу у кровати. Моя мать никогда не легла бы в кровать в обуви. Не успела продавщица ей что-нибудь ответить, как моя мать продолжила: – Мы же проверяем кровать на удобство. Как я могу её купить, не проверив в деле? Откуда мне знать, не будет ли у моей малышки болеть спина?

Конечно, было ясно как день, что мы не собираемся покупать эту кровать. Ни эту, ни какую-либо другую.

Продавщица сказала:

– Здесь вам не отель.

Моя мать ответила:

– Да что вы? Но верно, в отеле и сервис лучше. Вставай, Билли. Идём отсюда.

В подарок себе я могла выбрать что-нибудь из мелочей. И я взяла тетрадь для записей. Она была в тёмно-синем переплёте, на обложке было звёздное небо из серебристых блёсток. Среди звёзд парил астронавт, под ним была надпись: LOST IN SPACE[15].

Год спустя, на мой одиннадцатый день рождения, я пожелала посетить планетарий. Перед тем как отправиться туда, моя мать протянула мне пакетик.

– Какой же день рождения без сюрприза, да? – сказала она, как и каждый год.

Майка была серая, синий круг на ней представлял собой космос. А внутри круга стояла надпись белыми буквами: NASA[16]. Я бросилась в объятия матери. Она погладила меня по голове и завела прядь волос мне за ухо.

– Может быть, ты станешь астронавтом, – улыбнулась она. – Если у тебя не сложится карьера писательницы.

Вечером, когда мы в затемнённом зале погрузились в мягкие сиденья, я почувствовала, что сейчас произойдёт что-то волнующее. Чёрный купол у нас над головами постепенно заполнился звёздами и планетами, и я была уверена, что ещё никогда в жизни не видела такой красоты.

– Столько звёзд я видела на небе только в Венгрии, – сказала моя мать, и её шёпот был таким громким, что другие посетители на нас обернулись.

Я снова зарылась носом в майку моей матери. Я чувствовала аромат нашего стирального порошка, дезодорант моей матери, вдыхала родной запах дома и плакала. Потом я всё-таки заснула.

В какой-то момент меня разбудил звук удара. Майка всё ещё закрывала мне лицо. Меня словно оглушило, я ничего не понимала, но явно не была мёртвой. Кровь шумела у меня в ушах, а тело дрожало. Я не двигалась и вслушивалась в темноту. Мне вспомнилась рука Луны на капоте машины. Но кто бы мог среди ночи в лесу ударить по моей машине? Я уставилась в окно. Туман уже слегка рассеялся, и поднялся ветер. Может, ветка упала на крышу машины или еловая шишка. Но чем дольше я об этом думала, тем больше сомневалась, не был ли этот звук только у меня в голове. Мне стало так холодно, что я едва могла пошевелиться. Тело у меня совсем задеревенело. Может, оно вовремя меня разбудило, чтобы я не замёрзла окончательно. Я понятия не имела, как часто мне ещё придётся ночевать в машине. Мне требовались не только часы. Мне нужен был спальный мешок.