Когда моя мать решила, что я достаточно взрослая, чтобы учиться вождению машины, мне было двенадцать.

«Ноги у тебя уже достаточно длинные», – сказала она.

Теоретическую подготовку я получила на парковке перед нашим жилым блоком. Она объяснила мне, где тормоз, где педаль газа и где сцепление. Она рассказала, что люди, подъезжающие справа, имеют преимущественное право проезда – ну, разве что я окажусь расторопнее. Научила, по какой дороге с какой скоростью я могу ехать и на какую передачу при этом переключаться. И показала свои любимые песни за рулём. Есть песни для езды ночью и песни дневные.

Иногда мы играли в «я-вижу-то-чего-ты-не-видишь». Когда сидишь в машине, которая стоит на парковке, то эта игра быстро наскучивает. Поэтому мы её видоизменяли. Моя мать вставляла компакт-диск в гнездо, отодвигала пассажирское сиденье назад и задирала ноги на приборную панель. Включала музыку и закрывала глаза. Иногда я угадывала, что видит моя мать, а иногда нет.

Она видела просёлочные дороги, которые вились сквозь тёмные леса; она видела горы и скалы, которые горели красным под закатными лучами солнца; она видела равнину с её лугами и степью и ветер, веющий над всем этим.

Я же всегда видела море.

Для практики моя мать выезжала со мной в воскресенье вечером на парковку перед супермаркетом.

– Поехали, – говорила она и вручала мне ключ зажигания.

Я чувствовала себя совершенно не готовой. Я выжимала педаль сцепления и поворачивала ключ в гнезде зажигания. Мотор заводился, и я вцеплялась пальцами в бархатный чехол на руле. Моя мать мягко укладывала свою ладонь мне на майку в том месте, где у меня билось сердце.

– Вдох, выдох. Ты сможешь.

Я набирала в лёгкие воздух и выдыхала его. Я хотела ехать, убирала ступню с педали сцепления, в тот же момент машина дёргалась вперёд, и мотор тут же глох. Я понятия не имела, что именно делаю неправильно.

– А ты говорила, что я смогу!

– Да, но не с первого же раза!

– А с какого тогда?

– Почём мне знать? Может, с сорок второго.

Я ничего не ответила. Только почувствовала себя обманутой.

Тогда моя мать мягко взяла меня за подбородок и повернула к себе лицом:

– Так будет до тех пор, пока тело не научится тому, что подсказывает ему голова. Но в какой-то момент это произойдёт почти само собой. Вот увидишь. – Моя мать улыбалась.

– Ты уверена? – спросила я.

– Абсолютно, – сказала она.

И моя мать оказывалась права.

Почти всегда.

В этот раз мне всё удалось без сучка и задоринки со второй попытки. Я выехала с парковки так, будто родилась уже с рычагом переключения в руках. Я помахала бабушке в зеркало заднего вида. Конечно, она не могла меня видеть. Моя бабушка лежала в гостиной на надувном матраце, а наш жилой блок лежал позади меня в лучах восходящего солнца.

При первой попытке «ниссан» у меня заглох, а потом я чуть не задавила Луну и Ахмеда. Я установила под себя зеркало заднего вида и надела солнечные очки в белой оправе, которые нашла в вещах моей матери. На заднем сиденье лежали ковбойские сапоги. Там же лежало и прочее барахло, которое я прихватила с собой. Когда намереваешься жить в машине, то не обойдёшься одной лишь зубной щёткой, хотя и она была неплохим началом. Я прихватила на всякий случай и купальник. Я, правда, не знала, где по дороге мне случится принять душ, но знала, что есть много извращенцев, которые любят подсматривать, когда ты моешься в душе.

Я повернула ключ зажигания и отпустила педаль сцепления, как меня учила мать. «Ниссан» дёрнулся вперёд, и потом больше ничего. Я сделала музыку погромче и закрыла глаза. Представила ладонь матери на моей спине. Я вдохнула, я выдохнула. Выжать сцепление, первая передача, газ, отпустить сцепление, схватилось. «Ниссан» покатился, но не успела я ещё и подумать о том, чтобы переключиться на вторую передачу, как раздался удар – такой, что сердце у меня чуть не упало под сиденье.

Когда я снова открыла глаза, я увидела Луну и Ахмеда. Они стояли прямо перед бампером. Луна потирала себе руку. Я опустила стекло:

– Вы что, с ума сошли?

– Крепкий орешек, – сказала Луна и улыбнулась.

– Я вас чуть не задавила!

– А мы чуть не упустили тебя! – сказала Луна. Потом она открыла пассажирскую дверцу и упала на сиденье. Ахмед сел сзади. Он держал свой молельный коврик на руке как новорождённого младенца.

– Не отпускать же тебя одну! – сказал он и откинулся на спинку.

– Можно ехать, – сказала Луна, наматывая локон себе на палец. Волосы Луны снова стали почти натурально-светлыми. Остался лишь слабый розоватый оттенок. Я провела рукой по своему парику. Несколько прядок растрепались. – Окей, поехали, что ли? – начала она снова и принялась барабанить пальцами по своему колену.

Но я не поехала. Я не могла. У меня был план. И согласно ему, надо было ехать одной.

Луна что-то лопотала вполголоса, Ахмед развернул на коленях карту. Я представила себе, как голова Луны опять будет выделывать безумные вещи, а мне придётся защищать её от неё же самой. Я представила, что мне придётся надолго останавливаться, чтобы Ахмед мог раскатать свой молельный коврик.

Я обхватила руль обеими руками.

– Ну что? – спросила Луна.

Я не знала, что сказать. Она отдала мне просто так деньги своей матери. Я не хотела её обижать. Но и не могла оставить её сидеть в моей машине.

– Я должна быть одна, – сказала я. Сказать правду было тяжелее всякого вранья. Я не смела взглянуть на Ахмеда и Луну. У обоих были причины слинять отсюда.

Сперва они ничего не говорили.

Потом Ахмед сказал:

– Но тебе всего четырнадцать. Ты же заблудишься, и потом тебя ограбят в пампасах.

– Да что у меня взять? Разве что зубную щётку? – Я вспомнила, как моя мать говорила почти то же самое, когда на ночь оставляла дверь нашей квартиры нараспашку для вентиляции.

– Я понимаю тебя, малышка, – сказала Луна. – Всё в порядке. – И она повернулась к Ахмеду. – Ладно, давай уйдём.

Я знала, что если Луна хоть чему-то научилась за свою жизнь, так лишь одному: никому не навязываться.

От этого становилось только хуже.

– Погоди, – сказала я Луне.

– Что?

Я достала из кармана брюк несколько купюр и отдала ей:

– Я нашла наш выигрыш, – сказала я. – И я знаю, что тебе нужны деньги.

Луна поцеловала меня в щёку.

– Идём, Ахмед, отметим это дело, – сказала она и подмигнула мне.

– Я за тебя помолюсь, Билли, – сказал Ахмед, уже взявшись за ручку двери, и я подумала, что Аллаху придётся за меня потрудиться как следует.

Наконец я осталась одна.