На другой день после похорон моей матери лето потеряло свою силу. Как будто его кто-то придушил. Ночи стали холоднее, и воду из бассейна спустили. Через неделю снова начиналась школа.

Я продолжала видеть мать во сне. Был один повторяющийся сон. Я стояла на десятиметровой вышке, подо мной блестела поверхность воды, а на лужайке стояла мать. Потом я прыгнула. И уже падая, я увидела, что бассейн пустой. Я закричала, но она куда-то исчезла. Я знала, что моё тело через несколько секунд разобьётся как дыня, которую кто-то выбросил с одиннадцатого этажа.

Пора было мне возвращаться домой. После обеда я забрала книгу с картинками. Когда я спустилась вниз, дверь фрау Гайгер была закрыта. Она говорила по телефону. Я взяла книгу с полки и сунула её себе в рюкзак. Мой взгляд упал на бумажки и рекламные брошюры, которые лежали на подоконнике рядом со стеллажом. Я взяла себе план города и расписание автобусов и сунула их себе за пояс джинсов. У себя в комнате я уложила вещи и перепроверила, на месте ли ключ от двери подъезда дома и деньги Луны. Взяла из денег одну купюру и сунула её в карман брюк. Потом сунула рюкзак под кровать. На всё это ушло не больше нескольких минут. Я заглянула в расписание автобусов. Мне не придётся ждать долго. Чем ближе к вечеру, тем меньше автобусов шли в мою сторону.

Когда стало смеркаться, я отправилась. Воздух был уже прохладный, и пахло землёй, бетоном и дождём. Но казалось, что меня от них отгораживала невидимая стеклянная стенка.

В кармане брюк я обнаружила сигарету. Должно быть, она была от Луны. Бумага помялась и в одном месте лопнула. Из разрыва торчали крупицы табака. Я закурила и сделала затяжку. Но курить одной мне показалось бессмысленным.

Я спросила себя, сколько ещё будет других «но». Может, это теперь и была моя жизнь. Мне, конечно, было ясно, что жизнь с «но» – не настоящая. Луна сказала бы, что это скорее жизнь на ручном тормозе.

Остановка автобуса находилась на параллельной улице от интерната. Когда пришёл автобус, я села на самое заднее сиденье. Шофёр не обратил на меня внимания.

Наш жилой блок виднелся ещё издалека. Во многих квартирах ещё горел свет. Мне вспомнились книжки с картинками, которые лежали в комнате младшего брата Леи. На одной картинке был дом в разрезе. В комнатах ели, спали, принимали ванну и играли жители дома. Никто не жил один.

Я полчаса стояла перед нашим блоком. Я провела в нём всю мою жизнь. Я стояла на парковке и не могла пойти наверх. Всё вокруг меня было тихо. Но кровь шумела у меня в ушах. Я села на землю.

– Билли?

Я повернулась. Юта. Её майка болталась на ней. Она сильно похудела с тех пор, как я видела её в последний раз.

– Что случилось, малышка? Чего ты тут рассиживаешься?

Я не знала, что ей ответить. Я не знала, почему я здесь сидела. Юта поставила на землю пластиковый пакет, который держала в руке, и села рядом со мной.

– Тяжело потерять человека, которого любишь, – сказала она.

Я сжала руку в кулак. К моей левой руке прилипли мелкие крошки асфальта. Как же меня бесило, когда все думали, что они понимают. Я не вынесу ещё одного человека, который делает вид, что понимает меня.

Я вскочила.

– Тебе-то почём знать?

Юта не взглянула на меня, а кивнула в сторону своего пластикового пакета.

– И что?

– Там вещи Хайнца.

– А чего ты таскаешь с собой его вещи?

– Я хотела их выбросить в контейнер со старой одеждой. Но не могу. Глупо, да? А ведь это всего лишь тряпки. И он их так и так уже не носил. – Юта посмотрела на свои руки и повертела обручальное кольцо. – Инфаркт, – сказала она. – Раз – и просто умер.

Юта провела ладонью по лицу. Она вдруг показалась мне очень усталой. Я удивилась, что от этого сообщения мне не стало легче. Я чувствовала лишь одну огромную пустоту. Я не понимала, почему она так печальна, но я вспомнила, что моя мать говорила о любви, и не стала расспрашивать. Вместо этого я снова села.

– Ты не хочешь подняться наверх? – спросила Юта.

Я отрицательно помотала головой.

Тогда она сказала:

– Тяжелее всего поначалу. Второй раз будет уже легче.

Мои глаза наполнились слезами.

– Зайдём вместе? – предложила Юта и протянула мне руку.

– Окей, – сказала я и вытерла нос своей майкой. Потом взяла её руку.

– Тьфу-тьфу! – сказала Юта и улыбнулась.

Войдя в нашу квартиру, я сделала глубокий вдох и втянула в лёгкие аромат нашего «дома». Оттуда он распространился по всему моему телу, и от этого стало так хорошо и в то же время больно. Всё одновременно.

В прихожей лежали белые ковбойские сапоги моей матери. Они валялись посреди дороги. Я не смогла переступить через них и пройти в гостиную. Я смотрела на эту пару обуви. И вдруг осознала, что моя мать больше не вернётся. Её сапоги лежали как раз там, где она их сняла после работы.

Я села на пол, прямо перед сапогами, и зарыдала. Я плакала и думала о моей матери, выла и вспоминала всё, что она делала и говорила, и всё, чего она не сделала и не сказала.

Однажды в парке с нами заговорила незнакомая женщина, потому что я была без шапки. А было так холодно, что я прыгала на замёрзшие лужи, чтобы проверить, выдержит ли лёд.

– Она умная девочка, – ответила ей моя мать. А потом повернулась ко мне и спросила: – Твоей голове не холодно?

– Нет.

Моя мать пожала плечами:

– Вот видите, не холодно. А когда холодно, тогда шапка!

Я вспомнила, что немецкий язык моей матери был тогда ещё далеко не «жёлтое яичко», как бы она сказала.

Моя мать не заморачивалась по пустякам. Но иногда то, что другие считали пустяком, для неё было большим делом.

Однажды мы были на игровой площадке. Кроме нас там был ещё маленький мальчик и его мать. Когда он наконец осмелился скатиться с горки, он уже не мог остановиться и хотел скатываться снова и снова. В какой-то момент его мать сказала ему: «Если ты сейчас не пойдёшь со мной, я уйду одна!» Когда моя мать постучала этой женщине пальчиком по плечу, я уже знала, что сейчас будет. Моя мать вмешалась в дело. Большинство людей не очень-то любят, чтобы в их дела вмешивались посторонние.

– Но ему три года, Билли! – оправдывалась потом моя мать. – Как можно трёхлетнему ребёнку грозить, что уйдёшь без него?

Я сидела перед её сапогами и плакала, потому что я знала, что мать никогда бы добровольно не оставила меня одну. Я не могла вынести одной мысли о том, что она ещё успела осознать, что оставляет меня. Как бы мне хотелось ей сказать, как это паршиво – что ей всё-таки приходится уйти, но что я всё-таки справлюсь. В этом случае я могла бы ей соврать.

Но хуже всего было то, что я больше не могла вспомнить, какие слова она мне сказала самыми последними.

Когда у меня кончились слёзы, стали приходить и другие мысли. Вон то большое пятно плесени на потолке, смотритель дома ещё несколько месяцев назад собирался его устранить. Через три недели надо будет вносить очередной платёж за квартиру. А мне надо прятаться от фрау Гайгер и от органов опеки. Было лишь вопросом времени, когда они меня найдут. И тогда я подумала про Юту. Мне хотелось бы спросить у неё, чего она лишилась в лице Хайнца. Я бы её спросила, не испытывает ли она облегчения. Хотя бы крошечного.

«Мужчины все время доводят до слёз. Мы плачем, когда они с нами, и мы плачем, когда их нет. Если ты найдёшь мужчину, который доведёт тебя до смеха, то считай, что выиграла джекпот, понимаешь?» – объясняла мне однажды моя мать.

Только когда мой желудок принялся громко урчать, я встала. Кухонный шкафчик был почти пуст, но я всё же нашла там упаковку макарон с томатным соусом, всё в одном пакете. Я поставила на плиту кастрюлю с водой.

Потом я села к кухонному столу и стала разглядывать лиловые ромбики. Я не могла припомнить, чтобы у нас когда-нибудь была другая клеёнка на столе. Краски уже поблекли, а пластик был немного липким, даже если его только что вытерли.

Я уже тысячу раз ела одна. Но сегодня это было нечто совсем другое. Никто не бывает готов к тому, чтобы в четырнадцать лет лишиться матери. Нет такого школьного предмета, в котором учили бы одной просыпаться и одной же ложиться в постель, потому что матери у тебя больше нет.

«Школу переоценивают, – сказала однажды моя мать. – Но ты всё равно должна туда ходить. Она – твой билет в лучшее будущее».

Моё будущее? – думала я. У меня были другие дела, более важные, чем ходить в школу.

Мои синие волосы блестели на утреннем солнце. С вечера я повесила свой парик на глобус на письменном столе. Синее на синем. Семьдесят один процент поверхности Земли покрыт водой, а я ещё ни разу не видела моря. Я взяла парик и надела его. Я разглядывала чужую девочку в зеркале моего шкафа.

Потом села к своему письменному столу и достала из выдвижного ящика мою тетрадку для записей. Раскрыла её и снова захлопнула.

Я не могла писать.

На кухне я налила в миску молока и насыпала в него хлопьев. Я как раз хотела начать есть, как зазвонил телефон. Я так долго раздумывала, брать ли трубку, что звонки прекратились. Я села на кушетку и ждала, не позвонят ли ещё раз. Но телефон лежал передо мной молчком. Нам мало кто звонил. Это могли быть начальники моей матери с двух её работ. Наверняка они недоумевали, почему моя мать не появляется на работе. Мне была нестерпима мысль, что они сочтут мою мать ненадёжным работником. Я должна была им сказать. Помимо них, ещё могли звонить Лея и бабушка. Я представила себе, как моя бабушка в своей тюремной камере выпросила себе чётки и просит у Бога прощения за то, что она нам сделала. Пирога она не заслужила. Она не заслужила, чтобы кто-то принёс ей в тюрьму пирог с запечённым внутри напильником. Позвонить Лее я не могла. После того, что произошло между нами. Кроме того, она бы рассказала своей матери, что я сбежала из интерната. Мне вдруг пришла в голову мысль, что мне мог позвонить мой отец. Что, если он узнал о смерти моей матери? Что, если я проворонила шанс познакомиться с ним, потому что не подошла к телефону?

Покончив с хлопьями, я выпила из миски подслащённое молоко и подумала, что было бы хорошо иметь кошку. Её можно было бы целыми днями скидывать с кухонного стола, с кушетки и со шкафа, и она бы всякий раз приземлялась на свои ноги. Ночами, когда я просыпаласьбы от кошмара, она бы мурлыкала около меня, пока я снова не засну.