Я сразу почувствовала, что тут кто-то есть. Я как раз вернулась домой с покупками. Я взяла только самое необходимое. Я была уверена, что деньги Луны мне понадобятся для чего-то более важного, чем продукты. А чтобы заполучить съестное, есть и другие пути.

И тут я увидела миниатюрные коричневые туфли бабушки. Они аккуратно стояли в прихожей. Моё сердце пропустило один удар, а ноги задрожали. Я ничего не могла с этим поделать.

– А вот и ты! – сказала бабушка. Она держала в руках посудное полотенце и половник. Она шагнула ко мне и раскрыла объятия.

Я окаменела.

– Я сварила суп, – сказала моя бабушка и снова опустила руки. – Он помогает от печали.

Я хотела что-нибудь ответить, но едва успевала найти нужные слова, как тут же их теряла.

– Что у тебя с волосами? – спросила бабушка. – Почему ты носишь эту жуткую штуку? – она указала половником на мой парик.

Я стянула парик с головы.

И тогда бабушка, наконец, закрыла рот, но ненадолго.

– Что это? – спросила она, когда я выкладывала в кухне продукты.

– Суп, – сказала я.

Бабушка потрясла пакетик:

– Но там же порошок.

– Из него можно сварить суп, – сказала я.

– Дрянь какая, – сказала она.

– А ты не ешь.

Я налила воды в кипятильник и надорвала пакетик.

– Оставь это, – сказала бабушка. – Поешь моего супа.

Она подняла крышку с кастрюли. В супе среди картошки и сельдерея плавала целая курица. Бабушка взяла половник и наполнила тарелку.

– Садись, – сказала она.

– Не хочу!

– Ты должна поесть!

– Нет!

– Ты будешь делать то, что я скажу! – Бабушка стукнула кулаком по столу.

– Ты мне не мать! – крикнула я.

– Я теперь за тебя отвечаю, Эрцсэбет. Это моя обязанность…

– А мне-то что! Ты виновата в смерти моей матери!

Бабушка опустилась на стул. Она стянула с головы платок и закрыла им лицо.

– Это был несчастный случай, – сказала она.

– Ты и в полиции так сказала?

Бабушка кивнула.

– И что потом?

– Ничего. – Она отложила платок в сторону. – Я до сегодняшнего утра была в больнице. Потом меня выписали.

У меня в голове не укладывалось, что бабушка не сидела всё это время в тюрьме. Она подвинула тарелку ближе ко мне:

– Поешь хоть немного.

– Я не голодна, – я встала. – Видишь всё вот это? – спросила я. – Это наш кухонный стол. Столешница была грязная, одна его ножка шаталась, когда мы его подобрали. Мама позаботилась о нём, и теперь он исправный. Но ты никогда за этим столом не сидела. Видишь вон ту фотографию на холодильнике? Это мы в зоопарке. Мы тогда сделали вид, что я младше, чтобы купить мне билет подешевле. Это была очень хорошая экскурсия. Но тебя при этом не было.

Бабушка молчала.

Перед ней на столе лежали чётки.

Я задумалась над тем, когда именно Бог нас покинул.

Бабушка сидела на месте моей матери. Она лежала на нашей кушетке и смотрела на нашу луну.

Почему господь Бог забрал мою мать и послал мне бабушку?

Я ушла в свою комнату. Подставила стул под ручку двери так, чтобы она не открылась, и одним движением смахнула на пол все вещи бабушки. Потом я упала на свою кровать. Я решила больше не открывать дверь моей комнаты, пока бабушка не уберётся назад в свою Венгрию.

Проблема была лишь в том, что есть вещи, которые не сделаешь в комнате, где есть лишь кровать, шкаф, письменный стол и стул. Я не могла есть хлеб, пить колу, звонить по телефону, ходить в туалет. А когда не можешь справить нужду, то пара часов покажется тебе вечностью. Тогда сразу думаешь, что тебе надо срочно, хотя, конечно, совсем не срочно.

– Эрцсэбет, выйди, пожалуйста! – несколько раз просила бабушка и стучалась в дверь. Я затыкала уши. Ручка моей двери двигалась, но я слышала только шум собственной крови у себя в черепе. Я часами сидела на кровати. Когда желудок начал урчать, я съела плитку шоколада. У меня под кроватью стоял ящик, полный сладостей и чипсов.

Но в какой-то момент мне всё-таки действительно понадобилось выйти. Я дождалась, когда из другой комнаты больше не было слышно ни звука.

Бабушка лежала на кушетке и спала, зарывшись в постельные принадлежности, которые я вышвырнула в прихожую. На столе рядом с ней стояла баночка с таблетками. Это было снотворное. В кухне на плите всё ещё стоял суп. Посудное полотенце, аккуратно сложенное, висело на спинке кухонного стула. Бабушкин фартук висел на гвозде. Я вспомнила, как моя мать убирала квартиру. Я так и видела, как она убирала со стола флакончики с лаком для ногтей, рекламки и всё остальное.

Мне стало ясно, что бабушка никогда отсюда не исчезала. Она всегда была здесь. Сперва в голове моей матери, потом в нашей квартире. Я взяла себе из холодильника колу. И прошмыгнула назад в комнату.

На следующее утро меня разбудил звонок в дверь. Я ещё немного полежала, но так и не услышала шаги в прихожей. Почему бабушка не открывает? Когда я вышла в прихожую, она, скрестив руки на груди, стояла в дверях гостиной и смотрела на меня.

– Почему ты не открываешь? – спросила я.

– Я хотела, чтобы ты вышла из своей комнаты, – сказала она. – Я же знаю, какая ты любопытная.

За дверью стояли фрау Гайгер и сотрудница органов опеки. Они оказались оперативнее, чем я думала.

– Билли, тебе всего четырнадцать, – сказала фрау Гайгер. Она пыталась звучать по-матерински, но не знала, что моя мать так никогда бы не звучала. – Ты не можешь жить одна…

И тут она увидела бабушку.

– Кто это?

Я сказала ей.

Фрау Гайгер и социальная работница переглянулись.

– Хорошо, что хоть в полиции нам сказали, – вздохнула работница, убирая с рукава какую-то соринку.

– О чём? – спросила я.

– Кто такие эти две женщины и чего они хотят? – спросила бабушка.

– Прокуратура не проинформировала нас, что не возбудила официального дела против твоей бабушки, а также о том, что есть человек, который о тебе позаботится, – сказала социальная работница.

– А что, если я не хочу оставаться с бабушкой?

– Мне очень жаль. Но места, куда мы могли бы тебя пристроить, ограничены.

– Не говоря уже о том, что ты и не хотела там оставаться, – сказала фрау Гайгер и заставила себя улыбнуться.

Её улыбка говорила: напрасно мы тебя искали.

А ещё: ты напрасно отнимаешь наше время.

Я её обманула. Это было ясно, что она зла на меня. Я за это на неё не обижалась. Она должна была понять, что я не собиралась жить в семье Леи.

– О чём, собственно, идёт речь? – спросила бабушка, пытаясь оттеснить меня в сторону.

– У меня есть отец, – сказала я.

– А сохраняется ли у тебя с ним контакт? – спросила фрау Гайгер.

Я отрицательно помотала головой.

– Ты же говорила, что не знаешь, кто твой отец, – напомнила социальная работница.

– Да…

– Если мать не хотела указывать твоего отца, то есть официально, в свидетельстве о рождении, то мы ничего не можем сделать. Тогда он остаётся неизвестным, – объяснила социальная работница.

Я понятия не имела, где находится моё свидетельство о рождении и что там написано. У моей матери была коробка, в которой она держала свои документы и письма. Иногда она выбрасывала письма в мусор, даже не вскрывая их.

– Большинство таких дел улаживаются сами собой, – говорила она тогда, пожимая плечами. Иногда она была права, иногда нет. И бывало так, что приходило второе письмо от того же отправителя. Или третье. Я решила поискать моё свидетельство о рождении, как только эти дамы уйдут.

– А что скажет твоя бабушка? – спросила фрау Гайгер. – Она-то знает, кто твой отец?

– Ты должна им сказать, кто мой отец, – сказала я бабушке по-венгерски.

Бабушка посмотрела на меня с недоверием. Потом скрестила на груди руки:

– Я же тебе говорила, что не знаю.

– Она говорит, что не знает, но я не уверена, что это правда, – сказала я.

– Но тогда это личное дело, – сказала фрау Гайгер.

– Да, тогда мы ничего не сможем сделать, – подтвердила социальная работница и достала из сумочки визитную карточку: – Но если с твоей бабушкой возникнут проблемы, то позвони.

И на этом дело было улажено.

Когда они обе удалились, я разорвала визитку на мелкие кусочки и выбросила в окно.