Когда моя мать ковала какой-нибудь план, у неё блестели глаза. Однажды она сказала:

– Надень своё самое красивое платье и прихвати свой чемодан.

Мы сели на автобус и вышли у казино, чтобы со своей мелочью выиграть миллион.

Разумеется, мы ничего не выиграли. Тем не менее мы потом поехали в аэропорт и смотрели там на большое табло. Я читала названия мест, которых прежде никогда не слышала. Богота, Баку, Брисбен. Если моя мать не знала, к каким странам принадлежали эти города, она просто изобретала их, пока дома мы не посмотрели по атласу.

В интернате планы, которые для нас писала фрау Гайгер, приклеивали на двери наших комнат изнутри. Кроме меня, здесь жили ещё шестнадцать детей. Большинство были младше меня. Эти планы делили наши дни на мелкие отрезки, от утреннего подъёма до вечернего отбоя.

Мы должны были вместе ходить за покупками, готовить еду и есть, ходить на экскурсии в зоопарк и в музей и все вместе садиться в кружок, чтобы обсудить наши проблемы. Нам приходилось работать в саду, собирать урожай овощей, заниматься спортом и говорить с одной серьёзной женщиной, которая приподнимала свои очки с переносицы, кивала и делала пометки в чёрной книге.

Я терпеть не могла план, который фрау Гайгер составила для меня. Я не хотела ни с кем говорить. Белые клеточки в моём плане означали, что я могла побыть одна. Тогда я ложилась в кровать. Я смотрела в потолок или за окно и иногда при этом засыпала. Моя мать была главным персонажем всех моих снов. Я теряла её миллион раз. Но ещё хуже были хорошие сны. Как только я просыпалась, волна действительности смыкалась надо мной.

Если я не вставала с постели к очередному мероприятию, ко мне в комнату приходила фрау Гайгер. Она садилась на край кровати и говорила:

– Тебе вредно просто так валяться в постели.

Я знала, что она права. Но правда состояла в том, что мне было всё равно, потому что не было ничего такого, что шло бы мне на пользу. Но я могла с таким же успехом и встать. Кроме того, мне было, конечно, ясно, что я не могу провести остаток жизни, просто валяясь в кровати. Я слышала об одном мужчине, который месяцами отказывался вставать. В какой-то момент кожа у него на спине расползлась, мускулы исчезли, как вода из лужи под лучами солнца. Его пришлось поднимать из кровати. Он не мог шевелить даже пальцами на ногах.

Фрау Гайгер всегда вставала только после меня. Я на неё за это не обижалась. Она чувствовала свою ответственность за меня. Интернат был её космосом, а она была в нём светилом.

Единственным моим лучом света была Марлен. Иногда мы вместе сидели в парке и делили пополам пачку сигарет. Марлен была единственной, кто оставлял меня в покое и с кем я могла молчать. Может, поэтому я и любила с ней разговаривать.

– Я разлагаюсь, – сказала я.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Марлен и бросила уточкам в пруду изрядный кусок хлеба. Тот угодил по голове одной утке, и она нырнула. Головка в воду, хвостик вверх, подумала я.

– Я что, её убила? – забеспокоилась Марлен.

– Нет, утки живучие, – сказала я, хотя не была в этом уверена. Но тут, к счастью, утка снова вынырнула как ни в чём не бывало. – А у меня вылезают волосы, – сказала я и нагнула голову.

Марлен охнула:

– А ты не была с этим у врача?

– Нет, и не хочу.

Я ещё никому об этом не говорила. Мне было ясно, что скоро мне и не понадобится рассказывать. Всем будет видно и так. Тогда я буду не только девочка без матери, но и девочка без волос.

– Ты думаешь, они вырастут снова?

– Наверняка, – сказала Марлен и в подтверждение сжала мне руку.

В тот же вечер, пробыв в интернате уже несколько дней, я решила позвонить домой.

Фрау Гайгер была у себя в кабинете. Я постучалась в приотворённую дверь.

– Билли, входи!

Фрау Гайгер сняла очки. Они висели поверх её большой груди на фиолетовом шнурке.

– Что я могу для тебя сделать?

– Я хотела бы кое-кому позвонить, – сказала я, надеясь, что она не спросит, кому именно. Я уставилась на телефонный аппарат на письменном столе фрау Гайгер.

– Да, конечно. Дашь мне ещё пять минут?

Я подождала снаружи у стеллажа с книгами. Мои глаза скользили по корешкам книг. Одна книга выделялась из ряда: она была тоньше других, но зато большего формата. Я вытянула её. Она оказалась такой тяжёлой, что держать её приходилось обеими руками. Я села с ней на ступеньку лестницы и принялась листать. Там были фотографии, почти без текста. Люди на снимках почти ничего не делали. Они сидели в своих хаотичных гостиных, столовых и кухнях, лежали на кроватях и диванах, проводили время в саду. Большинство из них были одеты в джинсы и просторные майки. Некоторые женщины носили платья из блестящих тканей или такие, что больше походили на занавес. Их волосы были плохо прокрашены и такие растрёпанные, будто их по многу дней не мыли, или они взрывались у них на головах кудрями. На снимках были то зима, то лето. Дети играли вместе, внутри и снаружи. На одном фото была свадьба: пара стояла перед американским флагом. В кадре появлялись то младенцы, то кошки, то свиньи. Люди то появлялись, то на несколько страниц исчезали, а потом снова возвращались с кем-нибудь другим. По какой-то системе, непонятной мне, все они были связаны между собой. Я всунула книгу обратно на полку. У меня было ощущение, что я неправильно делаю, возвращая её назад. Я уже знала, что снова вернусь сюда, чтобы взять её.

– Ты любишь читать? – спросила фрау Гайгер.

Я вздрогнула и обернулась. И потом кивнула.

Когда я пошла в школу, моя мать предупредила меня, что я всегда должна отвечать утвердительно на вопрос, люблю ли я читать.

– Немцы одержимы чтением. Книга у тебя под мышкой – это пропуск в их мир.

В наш очередной выход в город мы пересчитывали читающих людей. Они сидели в трамваях, автобусах, в бассейне, на скамейках в парке, в кафе. Даже в лифтах и в очередях они утыкались носом в книги. Со временем, когда я давно уже была записана в библиотеку, я спросила мою мать, почему она ничего не читает, кроме рекламок из нашего почтового ящика и текстов на обороте флакона от шампуня. Она пожала плечами и сказала, что для неё уже поздно этим заниматься.

– Ты всегда можешь взять книгу в библиотеке, – сказала фрау Гайгер. – Просто запишись туда.

В её кабинете я набрала номер своего домашнего телефона. Длинные гудки. Я представила себе, как моя мать подошла бы к телефону и сняла трубку. Она бы спросила меня, где я, чёрт возьми, пропадаю. Потом я представила себе, что я сама снимаю трубку, что я нахожусь одновременно в двух местах, одна моя часть застряла в параллельном мире, тогда как мы с моей матерью продолжаем жить в нашем нормальном мире. Я слышала, что такое возможно. Но никто так и не снял трубку. Просто продолжались пустые гудки.

И потом пропала Марлен. Она исчезла в тот день, когда появился парик. Он лежал на моей подушке как волосатое, внеземное существо, и я сразу поняла, что это был прощальный подарок от Марлен. Тонкая боль проколола мне грудь.

Ещё за обедом Марлен встала и пошла наверх.

– Голова болит, – сказала она и сунула в карман яблоко, которое лежало рядом с её тарелкой.

Я бы с удовольствием рассказала матери, что нам всем дают после обеда яблоко.

«Яблоко в качестве десерта?» – спросила бы она со смехом. Фрукты у нас не были десертом. Есть их было важно, если не хочешь, чтобы у тебя выпали зубы. А десертом был шоколад или суфле, жевательные змейки или шарики-хрустяшки.

Когда я хватилась Марлен, её уже нигде не было. Боксёрский мешок висел на месте, на заправленной кровати лежали боксёрские перчатки, а в воздухе ещё витал аромат её геля для душа. Марлен просто вышла за дверь и больше уже не вернулась.

У себя в комнате я нахлобучила на себя парик и разглядывала себя в зеркало. Мои новые волосы были голубыми. Ангельски-голубыми. Как у гнома в мультике. Цвета морской волны. По бокам они доставали мне до подбородка, а спереди до бровей. Парик был в самый раз. Я едва узнавала себя в нём.

– Спасибо, – прошептала я незнакомой девочке в зеркале, и она улыбнулась мне в ответ.

Потом в дверь постучали. За дверью стояла фрау Гайгер.

Она оглядела меня.

– Можно войти?

Я отступила в сторону, впуская её.

– Через три дня будут похороны твоей матери, – сказала фрау Гайгер. – Разумеется, в этот день ты будешь освобождена от всех занятий.

– Окей, – сказала я, и по ступням у меня пробежали мурашки. Я представила, как моя мать лежит в открытом гробу со сложенными на груди руками. Я знала, что трупы холодные как лёд, даже летом. Я не знала только, смогу ли я поцеловать мою мать.

– Нам позвонила мать твоей подруги, – сказала фрау Гайгер. До меня не сразу дошло, что она имела в виду мать Леи. После той истории ночью в кухне у Леи мы больше даже не разговаривали с ней.

– Откуда она узнала, что я здесь?

– Твоя подруга, наверное, приходила к тебе домой, а когда не нашла тебя, то спросила у соседей.

Я кивнула.

– Общественная организация матери твоей подруги берёт на себя расходы, – сказала фрау Гайгер. – Бывают фонды помощи на такие случаи.

– Какие расходы?

– На похороны.

И тут я вспомнила слова моей матери, отчего из моей груди вырвался вздох.

«А ты знаешь, как дорого обходятся похороны, даже если они положат тебя в коробку из-под обуви? – спросила она как-то. – Но не беспокойся. Когда-нибудь я умру одиноко в этой квартире, и меня съедят кошки».

«Но ведь у нас нет кошек», – сказала я заспанно, потому что мать меня разбудила.

«Дело не в подробностях, Билли. Просто так говорят».

Иногда моя мать бродила ночью в темноте по нашей квартире, как будто что-то искала. Я лежала в своей кровати и слышала, как она вздыхала. Иногда она натыкалась на что-нибудь коленом или рукой. И тогда чертыхалась. Я не знала, чего ей не спится. Но знала, что ночь всё ухудшает. «Если бы не ты, Билли, у меня бы никого не было», – сказала она, когда я спросила, чего она ходит туда и сюда.

Я чуть было не сказала фрау Гайгер, что пусть мать Леи засунет эти деньги себе в задницу. Но всё же рассудила, что моя мать заслужила красивое погребение. Заслужила, чтобы её гроб был украшен цветами. И если ради этого мне придётся молча проглотить свою гордость, значит, так тому и быть.

– Кроме того, она предложила забрать тебя к себе, – сказала теперь фрау Гайгер.

– Что?

– Да, она действительно великодушная женщина.

– Мне надо об этом подумать, – сказала я.

– Только не затягивай с этим. Мало у кого есть такая возможность.

Фрау Гайгер встала.

Я думала над этим целую ночь.

Очевидно, что фрау Гайгер права.

Я думала об отпусках, в которые ездит семейство Леи. Отпуска в раю. Отпуска, в которые действительно уезжаешь. Я думала о свежеприготовленных ужинах и о пенистых ваннах в просторной ванной комнате. О нарядной рождественской ёлке, которая стояла в гостиной семьи Леи с первой недели декабря. Моя мать никогда не ставила новогоднюю ёлку. «Я не могу видеть умирающее дерево». Вместо этого мы ехали на Рождество в лес, зажигали там свечку в стеклянной банке, чтобы уберечь её от ветра, и ставили её под нашим любимым деревом.

Фрау Гайгер была права, но я не могла.

Им просто было жалко меня.

Я представила себе, как мать Леи забирает меня на своей большой чёрной машине, благоухающей лимоном и кожей. Может, она бы попросила прощения за те свои ночные слова, а может, и нет. В любом случае она притянула бы меня к своему мягкому, большому телу, обняла бы меня и сказала что-нибудь вроде: «Почему ты сразу не позвонила? Мы бы в тот же день тебя забрали!» Она забрала бы меня как одну из своих собак. Погладила бы меня по голове и посмотрела на меня с состраданием.

Моя мать однажды сказала: «Жалость – как кровать, в которую ложишься. Из неё уже не встанешь, потому что в ней так удобно».

Я ни за что на свете не хотела бы её жалости.

Кроме того, я не знала, смогу ли я простить Лею. Но в любом случае я должна была позаботиться о том, чтобы у моей матери были красивые похороны.