Через день после того, как умерла моя мать, началась эта история с волосами. Волосы у меня выпадали, как будто решили перебраться куда-то в другое место. Я прощалась с ними пучок за пучком.

Когда я проснулась на полу, солнце светило мне в лицо. Первое время я не понимала, где нахожусь, но потом мне снова всё вспомнилось. Я вспомнила мою мать, тоже лежащую на полу. Я слышала грохот её падения, я чувствовала её руку в своей. Я видела полицейскую, медсестру, врача. Социальную работницу и фрау Гайгер. Боль сверлила мне сердце и не давала дышать, но солнце продолжало светить как ни в чём не бывало.

Я встала и осмотрелась в своей комнате. Высокий потолок, зеркало, два окна. Большая кровать. Библия на ночном столике. Я снова вспомнила, что социальная работница говорила что-то о духовной поддержке подростков. Я открыла дверцы шкафа и выдвинула ящики комода, но никаких секретов в комнате не нашла. На перекладине в шкафу висело несколько пустых плечиков, на верхней полке лежало шерстяное одеяло. В комоде хранилось постельное бельё и полотенца.

В дверь постучали. За дверью стоял мальчик. Волосы у него были тёмные и растрёпанные, глаза блестели, как гладкие камешки.

– Привет, я Марлен, – сказал он мягким голосом.

– Марлен? – переспросила я, и тут мне стало ясно, что этот мальчик – девочка.

Она кивнула.

– Меня зовут Билли, – сказала я.

– Крутое имя. Но ты совсем не похожа на американку.

– А ты не похожа на девочку.

Я почувствовала, как краснею. Иногда мои слова были как дикие звери, которых желательно было бы укротить. Но Марлен засмеялась, прошла мимо меня и села на мою кровать. Я уселась рядом с ней.

– Не знаю, где ты спала, но точно не здесь, – сказала она и подёргала подушку за уголок.

Я пожала плечами и стала разглядывать свои ступни.

– Сколько тебе лет? – спросила она.

– Четырнадцать. А тебе?

– Семнадцать.

– И давно ты уже здесь? – спросила я.

– Не очень. Я сбежала из дома в пятнадцать. С тех пор обретаюсь то тут, то там.

Я вспомнила слова фрау Гайгер, что здесь почти у каждого есть приёмная семья. Может, это «почти» относилось как раз к Марлен. Мне хотелось её спросить, почему она сбежала, но я не решилась. Может, это была тайна. Но если у Марлен и были тайны, история её семьи в их число не входила.

– Я всё время срывалась, постоянно держала палец на спусковом крючке.

Марлен засучила рукав своей джинсовой рубашки. Шрам тянулся от середины плеча до локтя. Шрам был красный, выпуклый и зубчатый по краям. Я ещё никогда не видела таких длинных шрамов.

– Можно потрогать? – спросила я.

– Валяй.

Я осторожно провела по нему пальцем.

– Кто это тебя?

– Мать моя, – сказала Марлен.

Я уставилась на неё:

– Мать?

Марлен кивнула.

– За что?

– Я чистила на кухне овощи, а её новый хахаль схватил меня за задницу. Мать увидела, и тогда… чик! – и Марлен полоснула себя по руке воображаемым ножом.

– Ой, – охнула я.

Мы помолчали.

Потом Марлен спросила:

– А у тебя тоже проблемы с матерью?

– Нет, – сказала я.

– И нет ничего, что тебя в ней бесит?

Я задумалась.

– Нет, – повторила я, но Марлен уловила неуверенность у меня в голосе. – Разве только то, что она оставила меня одну, – сказала я.

– Она что, сбежала?

– Не то чтобы сбежала, – сказала я. И потом сделала идиотский жест, который должен был изобразить, что моя мать умерла. Марлен сразу поняла.

– Ох, – сказала она. – А что с твоим отцом?

– Она никогда мне про него ничего не говорила.

– Тогда, значит, ты его не знаешь? – сказала Марлен.

Я отрицательно помотала головой.

– И ты никогда не хотела знать, кто он?

– Ещё как хотела. Но моя мать всегда делала из этого тайну.

– Это больше, чем многие из нас здесь имеют, – сказала Марлен. – Это шанс. Тебе надо будет его найти.

– Может, его и в живых нет. Или он какая-нибудь тварь.

– Может. Но в любом случае он был для неё важен.

Я вспомнила все наши разговоры, которые моя мать всегда обрывала, не давая им даже начаться. Я подумала про её белые ковбойские сапоги, которые он ей подарил и которые она хотела носить, пока они не развалятся. Я подумала о том, чего моя мать не сказала мне на озере. Но Марлен мои воспоминания перебила. Её мысли, казалось, никогда не задерживались надолго на одном месте.

– Идём, я покажу тебе мою комнату, – сказала она.

Первым делом я увидела боксёрский мешок, который свисал с потолка посередине комнаты. На полу валялись вещи, кровать была не заправлена, на постельном белье красовался набивной рисунок.

– Хочешь попробовать? – Марлен протянула мне красные боксёрские перчатки, которые лежали на стуле.

Я взяла перчатки, но не знала, на кого мне обрушить свою ярость.

– Ладно, успеем ещё, – сказала она и положила перчатки на место.

Я не увидела ничего такого, что выдавало бы, какой была семья Марлен. Не было ни фотографий, ни открыток – ничего.

– Ты скучаешь по дому? – спросила я.

– Иногда, – ответила Марлен, не поднимая на меня глаз. И потом сказала: – Мне очень жаль, что твоя мать умерла. – Она немного помолчала. – Если ты чувствуешь себя одиноко, то можешь спать тут, у меня. И можешь в любой момент использовать боксёрский мешок. Всегда. И когда меня нет, тоже, окей? – Она помедлила, прежде чем продолжить: – Но чаще всего я буду здесь.

Никто не знал так хорошо, как она, что в этом доме была дверь-вертушка. Большинство выходили наружу и тут же возвращались, потому что приёмные родители представляли себе всё совершенно по-другому. Марлен посмотрела мне в глаза, и мне захотелось заплакать. Я знала этот взгляд. На тех снимках на лестничной клетке дети смотрели в точности так. То был взгляд «я-знаю-каково-это-одиночество».

Ещё в тот же день в интернат пришёл кто-то из уголовной полиции. Меня должны были допросить по делу о смерти моей матери. Полицейский был без формы, но в белой рубашке и галстуке. У него были седые виски, руки пианиста, и он благоухал средством после бритья.

Я не могла себе представить, чтобы он выстрелил кому-то в ногу. Я не могла себе представить даже, чтобы он водил полицейскую машину. И уж точно никто на свете не мог бы испытывать перед ним страх. Наверняка его взяли на службу специально для того, чтобы разговаривать с такими девочками, как я.

Мы сидели друг против друга в кабинете фрау Гайгер. Она выставила перед нами бутылку лимонада. Я отпила из своего стакана один глоток. Лимонад щекотал у меня в носу, а глаза слезились.

– Я должен записывать наш разговор, – сказал он и вынул из своего «дипломата» маленький чёрный прибор.

Он закатал рукава по локоть и свободно положил руки на стол.

– Мы должны знать, как всё произошло. Для этого нам нужна твоя помощь.

– Хорошо, – согласно сказала я.

– Итак. – Он откашлялся. – Твоя бабушка жила у вас?

– Да.

– Временно?

– В каком смысле?

– То есть не на постоянной основе, а лишь на определённое время.

– Да, она должна была жить у нас до своего выздоровления.

– Чем она болела?

Я пожала плечами:

– Что-то у неё было не в порядке с сердцем.

Он полистал стопку своих бумаг. На одном листке я опознала бланк университетской клиники. Я не понимала, для чего ему потребовалось допрашивать меня, если он мог просто прочитать то, что там было написано.

Он поднял на меня глаза:

– Я хотел бы поговорить о том дне, когда твоя мать умерла.

Желудок у меня подскочил, как бывало, когда мы ехали на нашем «ниссане» через горку, и у меня было чувство, что мы падаем.

– Расскажи мне, пожалуйста, как всё случилось. Важно, чтобы ты рассказала и то, что тебе самой не кажется таким уж важным. Ты можешь не торопиться.

Полицейский откинулся на спинку стула. Может быть, хотел дать больше простора для моих мыслей.

Я начала рассказывать. Но чем больше я задумывалась о том, что произошло, тем неуверенней становилась. Чем больше я старалась говорить правду, тем более размытой становилась сцена у меня в голове. Я знала, что слова бывают как пули. Но я постоянно промахивалась.

– Значит, была ссора. О чём при этом шла речь? – спросил он.

– Но я ведь об этом только что рассказала.

Майка прилипла у меня к телу.

– Послушай, мне очень жаль, но мне придётся задать тебе ещё несколько вопросов. Договорились? – На этот раз он уже не стал дожидаться моего ответа. – Итак, что было у вас предметом спора?

– Мои мать и бабушка говорили о прошлом. Но моя мать, вообще-то, никогда не хотела это обсуждать. – И потом я вдруг снова припомнила дело с таблетками. – А я вмешалась, – прошептала я.

– Как именно? – спросил служащий.

– Я сказала моей матери, что бабушка выбрасывала свои таблетки.

– Что именно при этом происходило?

– Я увидела, как она смывала свои таблетки в унитаз.

– Когда это было?

– Утром. Я проснулась рано утром и хотела пойти в ванную. Дверь была приоткрыта, и я увидела, как она смывала таблетки.

– Ты говорила об этом с бабушкой?

– Да. Я у неё спросила, почему она выбрасывает свои лекарства. Она сказала, что не делала этого.

– Как ты думаешь, почему она это делала?

– Я не знаю.

– Когда ты рассказала матери о своём наблюдении? – спросил служащий.

– Когда она ссорилась с бабушкой.

– Как твоя мать отреагировала на это?

– Она сильно рассердилась. И хотела уйти.

– И что тогда сделала твоя бабушка?

– Она сказала, что во всём виновата я. Она напустилась на меня. Моя мать вскочила на кушетку, бабушка от неё отбивалась. Тогда моя мать потеряла равновесие. И потом упала с кушетки.

– Большое спасибо, Билли. – Служащий постучал о стол нижним торцом своих бумаг, выравнивая их, и сунул их в картонную папку.

– Что теперь будет с моей бабушкой?

– Мы её допросим и тогда посмотрим, что дальше.

Я была уверена, что они посадят её в тюрьму. Если бы не она, моя мать была бы жива.

– Пожалуйста, позвони мне, если ещё что-нибудь вспомнишь. – Он придвинул ко мне по столу визитную карточку. Я сунула её в карман брюк.

В своей комнате я долго разглядывала себя в зеркале. Но казалось, что я смотрю не на себя, а на какую-то чужую девочку. Казалось, будто эта чужая заняла в жизни то место, которое больше не было моим. Я взяла себе в помощь второе зеркало, чтобы увидеть то облысевшее место, которое я нащупала у себя на голове. Оно было величиной с монету и такое же круглое. Кожа головы просвечивала жемчужно-белым цветом. Это выглядело так, будто там никогда не росли волосы.