Три дня спустя бабушка опять была дома. Мне второй раз пришлось выселяться из моей комнаты. Проходя мимо матери, я метнула на неё сердитый взгляд, держа в руках моё постельное бельё.

– А зачем ты снова перебралась туда? – спросила она. – Сама же всё себе усложнила!

Бабушка прихватила с собой из больницы две вещи: плохое настроение и баночку с пилюлями, заполненную до краёв. Какие-то пилюли там были розовые, какие-то жёлтые. Какие-то крупные, размером с ноготь, а какие-то настолько крохотные, что их можно было глотать без воды.

– И откуда ты знаешь, какую таблетку когда принимать? – спросила я у бабушки, которая сидела в гостиной и вышивала.

– Ах, милая, когда тебя коснётся, ты это запомнишь.

Бабушка к этому времени почти не называла меня по имени. Говорила мне «милая». Переняла это слово у моей матери. Забрала его и надела на себя, как платье, которое было ей не по размеру.

Когда в этот вечер мы с моей матерью лежали на надувном матраце, на небе за окном висела луна, большая и круглая. Она светила нам прямо в лицо.

– Ты ещё не спишь? – спросила я шёпотом.

– Нет, – прошептала моя мать.

– А что сказала врач? – спросила я. В надежде, что бабушка снова выздоровеет. Чем быстрее это случится, тем быстрее она сможет вернуться к себе в Венгрию.

– Сердце у неё, похоже, здоровое. И тот обморок, вероятно, не имел к нему отношения. Но врач сказала, что у неё недостаточно красных кровяных телец.

– Поэтому она и болеет? – спросила я.

– Не знаю, – вздохнула моя мать. – Но ей выдали столько лекарств, что мы могли бы открыть у нас аптеку.

Моя мать обняла меня, и я примостила голову у неё на плече.

На следующее утро я проснулась оттого, что моя мать поцеловала меня на прощанье. От неё пахло зубной пастой и кофе. Ещё до того, как взошло солнце, она осторожно закрыла за собой дверь квартиры. А во сне я видела вампира, мне снилось, что он учил меня летать. Потом я узнала, что вампир был моей бабушкой. В тот же момент она превратилась в летучую мышь и скрылась в ночи.

Я скатилась с кровати. Я была такая сонная, что чуть не ударилась о дверной косяк. В ванной горел свет. Бабушка уже не спала. Она стояла в своей белой ночной рубашке между раковиной и унитазом, держа в руке свою баночку с пилюлями. Она бросила пару пилюль в унитаз и нажала на кнопку смыва.

– Что ты делаешь? – спросила я.

Бабушка вздрогнула, и баночка выпала у неё из рук на пол. Она медленно повернулась ко мне:

– О чём ты?

– Почему ты выбрасываешь свои таблетки?

– Ты меня напугала. Поэтому я их выронила, – сказала бабушка.

– Но ты же перед этим выбросила их в унитаз!

– Нет, с чего ты взяла? – спросила она, и её губы сжались в тонкую линию. – Помоги-ка мне их теперь собрать.

Я нагнулась, чтобы собрать пилюли в баночку.

– Иди ещё поспи, – сказала бабушка, когда я управилась.

Когда в это утро я проснулась ещё раз, у меня болела голова, и я уже не была уверена, то ли я видела это во сне, то ли своими глазами.

В кухне моя мать оставила мне список продуктов и купюру. К списку она приписала: «Не забудь просмотреть брошюру со скидками!» И пририсовала рядом сердце. Я сунула список и деньги в карман брюк.

За дверью в холле нашего этажа я встретила Ахмеда. Он направлялся на тренировку по боксу.

– Я слышал, твоя бабушка лежала в больнице. Как она себя чувствует? – спросил он.

Я рассказала ему то, что знала от матери.

– Даже если сердце похоже на здоровое, это ещё не значит, что оно здорово, – сказал Ахмед. Он повесил на плечо спортивную сумку. – Дай мне знать, если захочешь как-нибудь пойти со мной.

Когда я открыла наш почтовый ящик, оттуда выпали рекламные брошюры. А за ними пряталась открытка. На ней изображалось море и берег с пальмами. Наверху красовалась надпись: Bella vita! Я посмотрела на оборот открытки. Там стояли всего четыре слова: Мне очень жаль. Л.

Я не могла решить, то ли мне порвать эту открытку, то ли повесить к остальным на мой шкаф. Он был увешан свидетельствами отпусков, которые Лея проводила со своей семьёй.

Я положила открытку на мой письменный стол.

К вечеру вернулась с работы мать, она была в плохом настроении.

Теперь мы были уже втроём.

Мать упала на кушетку, сняла свои серьги и принялась массировать мочки ушей. Они покраснели от клипсов. Потом она скинула туфли и пошевелила пальцами ног.

– А-а-ах, – вздохнула она. – Сегодня приходила мадам Зараза.

Всех посетителей кафе, которых моя мать терпеть не могла, она называла одной фамилией: Зараза.

– Что-нибудь случилось? – спросила я, усаживаясь рядом с ней.

– Ты же знаешь, я всегда спрашиваю посетителей, вкусно ли было.

Я кивнула. Я знала, что для Ларри было важно, считают ли посетители еду вкусной. Если им не нравилось, они получали бесплатно что-то другое.

– Мадам Зараза всё съела. Её тарелка выглядела как вылизанная. А она повисла на своём спутнике и говорит: мы, дескать, только что проводили медовый месяц на Гавайях. И там, говорит, я ела лучшие бургеры в моей жизни. Они были с крабовым мясом. Вы, говорит, когда-нибудь ели бургер с крабами? – Моя мать едко передразнила интонации мадам Заразы. – И тут мне стало ясно: мадам Зараза, собственно, была мадам Бедняга. Этот её тип всё время пялился на мою грудь.

В дверях возникла бабушка и оглядела глубокий вырез блузки моей матери.

Потом она перевела взгляд на меня.

– Пора уже купить ей бюстгальтер, – сказала она и села. Она то и дело разглаживала свою юбку на коленях. – Негоже ей бегать так.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что она имела в виду меня. Она говорила обо мне так, как будто меня здесь не было, как будто я была лишь фотографией у неё в руках. Я поглядела на себя сверху вниз, на мою белую ночную рубашку и два маленьких холмика.

– Она же ещё ребёнок, – сказала моя мать. – Вспомни-ка, ты сама это говорила. Не нужен ей пока никакой бюстгальтер.

– Ей уже четырнадцать. – Бабушка произнесла это «четырнадцать» как осуждение.

– Я знаю, сколько лет моей дочери!

– Ты забыла, что тебе было лишь на пару лет больше?

В декольте моей матери появились красные пятна.

– Хочешь поссориться? – спросила она. И потом: – Не забывай про нашу договорённость.

– Что за договорённость? – спросила я, но никто не обратил на меня внимания.

Бабушка цокнула языком:

– Ладно! Только я не хочу, чтобы она погубила свою жизнь.

– Как я, ты хочешь сказать? – спросила моя мать.

Бабушка пожала плечами так бессильно, будто уже устала от множества таких пожиманий.

– Я хотела лишь сказать, что тебе надо было остаться! Один-единственный раз тебе не надо было убегать.

– Где остаться? – спросила я, но, судя по всему, я стала для них невидимой.

– Это ведь ты была тем человеком, который его терпеть не мог! – сказала моя мать.

– Да, но он хотя бы заботился о вас! – сказала бабушка.

– Я и сама могла о себе позаботиться. Ты просто ревновала! – сказала моя мать, и её голос становился всё резче. Я знала, что сейчас последует, если бабушка немедленно не замолчит: будет взрыв.

– Я хотела как лучше! Но ты погубила вашу жизнь! И ради чего? Ради вот этого вот? Это тебе кажется лучше, чем жизнь в Венгрии? Оглянись вокруг себя! Это же просто позор!

– Зато я свободна! – выкрикнула моя мать.

Бабушка засмеялась, но это был горький смех.

– Свободна? Что это вообще значит? Ты могла бы иметь хорошую жизнь! У тебя был шанс, и ты им не воспользовалась!

– У нас хорошая жизнь! – Моя мать встала и взяла свои туфли.

– Куда ты? – спросила бабушка.

– Я ухожу! – сказала моя мать.

Моё сердце пропустило один удар.

– Ты знаешь, в чём проблема? Ты всегда убегаешь! Побег – это у тебя решение всех вопросов!

Глаза бабушки влажно блестели. Моя мать прижала туфли к груди.

– Если бы ты тогда меня не побила, я бы не сбежала!

– Побила? Я тебя не била! Может, и дала одну затрещину! – Теперь и бабушка повысила голос.

Я переводила взгляд с одной на другую. Я думала о ремне и о половнике. Я думала о том, как моя мать говорила, что врать нельзя.

– Она врёт, она снова врёт! – сказала я.

– Я знаю, – сказала моя мать. – Она меня била.

Теперь мы обе переглянулись.

– Нет, – сказала я. – Я имела в виду другое. Она не принимает свои таблетки. Она говорит, что принимает, а я видела, как она смывает их в унитаз! – Мне вдруг всё стало ясно. – Она не собирается выздоравливать! – сказала я.

Бабушка молчала. Её молчание было как заряженное ружьё, нацеленное прямо в сердце моей матери. Моя мать сразу подняла руки вверх.

– Билли, что ты несёшь? – сказала она.

– Я сама видела, – упорствовала я.

Моя мать уставилась на бабушку:

– Это правда, мама?

Впервые я услышала, что она назвала свою мать мамой.

– Чудовищно, – сказала бабушка. – Такого я не потерплю.

– О боже, – сказала моя мать и закрыла лицо ладонями. – О боже мой.

– Вот видишь, что ты натворила! – вдруг закричала бабушка и грубо схватила меня за локоть.

– Всё было хорошо, пока ты не приехала к нам! – выкрикнула я в ответ.

И тут бабушка подняла руку.

– Сейчас же отпусти её! – Моя мать бросилась между нами, вне себя от ярости. Краем глаза я видела, как она споткнулась. Пошатнулась. И потом упала.

Моя мать упала молниеносно и в то же время замедленно.

Она упала и ударилась о наш стеклянный стол и потом об пол.

Её голова стукнулась об угол стола, как баночка с лекарствами бабушки о край раковины.

Кровь не брызнула, и она не вскрикнула. Она лежала совсем тихо. Блёстки её кофточки сверкали, как будто небо одолжило ей свои звёзды.