Наше озеро пряталось в лесочке. Но оно было слишком далеко от нашего блока, чтобы ходить туда пешком. Часть пути туда нам приходилось ехать по автобану. Я опускала стекло и высовывала голову наружу. Любила, когда горячий воздух поездки дул мне в лицо и становилось трудно дышать. Моя мать подпевала песне по радио, но жутко фальшиво. А когда я затыкала уши, она пела ещё громче и ещё фальшивее.

Лес проглатывал все шумы автобана. Там ничего не было слышно, кроме ветра в деревьях, птиц в воздухе и насекомых над гладью воды. Я не могла поверить, что мы были там единственными. Как будто всё озеро принадлежит нам. Правда, купаться там было запрещено, но мы не обращали на это внимания. Мы оставляли свои вещи на берегу и соскальзывали в воду.

Когда мы обнаружили это озеро, там красовался огромный щит. Запрещено купаться, плавать, жарить на гриле и разбивать палатки. Кроме того, были запрещены: собаки, футбол, велосипеды и костры.

Я спросила:

– Почему запрещено всё, что приносит радость?

– Потому что большинство людей уже мертвы ещё до того, как умерли, – сказала моя мать, сбросила свои синие матерчатые туфли и крикнула: – Кто первый в воду, тот выиграл!

Позднее я узнала, что всегда находился кто-нибудь, готовый разрушить природу ради своего сиюминутного удовольствия. Но мы так никогда не делали. Моя мать принадлежала к людям «попробуй-только-бросить-здесь-бумажку». Она рассматривала большинство запретов скорее как требование самому думать головой. И поэтому она заводила собственные правила.

Мы никогда не мазались кремом перед тем, как поплыть.

– Рыбы не могут покинуть озеро, им некуда деваться.

Мы никогда не срывали растения.

– Каждого сорванного растения потом обязательно недосчитается хотя бы одно другое растение.

Мы никогда не выплёвывали на землю свои жевательные резинки.

– Птицы могут ими подавиться.

Мы плыли на другую сторону, взбирались там по деревянным сходням, отдыхали и сушились. Когда наши желудки начинали урчать, мы плыли назад, и моя мать разворачивала еду. Это был праздник. Макаронный салат с горохом и мясной колбасой. Булочки, которые можно было проткнуть пальцами, чтобы достать из серединки мякоть. Холодные куриные окорочка с соусом чили. А на десерт мы ели шоколадный пирог.

После еды мы дремали в тени. В лесочке трещали ветки, где-то квакала лягушка. Я лежала на животе, моя мать – на спине, прикрыв лицо своей соломенной шляпой от солнца.

– Твоя бабушка просто не научила меня, – сказала моя мать.

– Чему она тебя не научила?

Иногда мысли застревали у неё где-то в голове. Лишь малая их часть находила дорогу к её языку.

– Жить семьёй.

Я вспомнила о том, что сказала Лея, и ощутила укол в сердце.

– Но ведь мы же семья. Хотя и маленькая.

– Да, мы семья.

И она похлопала меня по руке.

Я молчала. Разумеется, мне было ясно, что моя мать имела в виду больше двух человек, когда говорила про семью. Наверное, хорошо было бы любить больше, чем одного человека. Хорошо, когда выйдешь в соседнюю комнату, а там сидят брат, сестра или отец. Всегда есть кто-нибудь, у кого найдётся время для тебя.

– А почему она тебя не научила?

Моя мать пожала плечами:

– Она и сама не умела. Ты знаешь, что я чуть не вышла замуж, когда мне было столько лет, сколько тебе?

Разумеется, я этого не знала.

– Что? – Я села на траве и убрала шляпу с лица матери.

– Эй! – запротестовала она и прикрыла глаза сгибом локтя.

Я протянула ей тёмные очки:

– И за кого же?

Моя мать взяла очки.

– За одного из нашей деревни. Всякий раз, когда он забирал меня на своём мопеде, у него играл марш Радецкого. Он прикрутил кассетный магнитофон прямо к рулю. – Она улыбнулась.

– Он что, сделал тебе предложение?

Её улыбка погасла.

– Нет. Однажды твоя бабушка сказала мне: «Я пригласила его родителей на обед».

– А зачем она это сделала?

– Хотела обговорить с ними сватовство.

– И вот тогда он сделал тебе предложение?

– Нет. Но моя мать считала, что он для меня подходящая партия.

– А ты вообще хотела за него выйти?

– Разумеется, нет! – сказала моя мать. – А ты как думаешь? Я не хотела всю жизнь кормить детей, свиней и кур!

– Значит, этот тип на мопеде не мой отец?

Моя мать закатила за тёмными очками глаза:

– Нет, это не он.

– А кто тогда?

– Другой тип, который тоже не знал, как это – жить семьёй.

Я достала из рюкзака свою тетрадку для записей и шариковую ручку и записала одну фразу.

– Что ты там делаешь? – спросила моя мать.

– Я собираю информацию, – сказала я.

– Информацию?

– О моём отце.

– Покажи-ка, – сказала она.

Я быстро захлопнула тетрадь.

Моя мать вздохнула.

– У всех есть семьи. Что в этом такого трудного? – спросила я.

– Когда ты уже побывал на свободе, от неё трудно снова отказаться, – сказала моя мать.

– Поэтому ты и сбежала, когда тебе было четырнадцать лет? Потому что хотела быть свободной?

Моя мать уставилась на меня.

Чёрт, подумала я. Лучше бы я этого не говорила.

– Откуда ты знаешь? – Но мне совсем не обязательно было отвечать. Моя мать уже и сама знала. – Ясно, твоя бабушка не умеет держать язык за зубами, – сказала она, и её глаза наполнились слезами.

Я смотрела в землю. Я уже не раз видела свою мать в ярости, но в слезах ещё никогда.

– Мне очень жаль, – сказала я.

Моя мать вытерла лицо тыльной стороной ладони.

– Дело в принципах, – сказала она. – Это моё прошлое. Не её. Кто знает, какую ложь она тебе рассказала.

Моя мать вскочила на ноги.

– Погоди, – сказала я, удерживая её за руку.

Она немного помедлила, но потом снова села. И тогда я сказала моей матери то, что знала. Я просто говорила так быстро, что она не успевала меня перебить.

– Она рассказала мне не так уж много, – сказала я в завершение. – Ты расскажешь мне остальное?

– Окей, – сказала моя мать. – Ладно.

Я узнала, что моя мать училась в государственной академии танца в Будапеште. Она рассказала, что сбежала из дома, чтобы начать новую жизнь.

– Я тогда тоже носила жёлтое летнее платье. Но у него не было таких красивых пуговиц.

Я посмотрела на жёлтую кучку ткани, которая лежала рядом со мной.

– Когда умер мой отец, мать была в ярости. Она сердилась на Бога, на врачей, на меня.

– А на тебя-то за что?

– За то, что я напоминала ей о нём.

Я молчала и ждала, что она скажет ещё.

– Она была полна этой яростью, отравлена ею. У неё не хватало слов для объяснения. Поэтому она давала волю рукам. Иногда она прибегала к ремню или половнику.

Я так и слышала шлепок ладони по щеке, я видела, как половник ломается о плечо, я видела красные шрамы на бёдрах моей матери. Каждый кадр – будто удар кулаком прямо в сердце.

Моя мать сделала паузу и сложила ладони.

– Но когда ты танцуешь, твоё тело принадлежит тебе.

Она рассказала мне, что сбежала из дома в ночь своего четырнадцатилетия. Рюкзак она упаковала ещё загодя и спрятала его в саду.

Когда я спросила, как она смогла пробиться в Будапеште, она ухмыльнулась:

– Я сказала, что мне шестнадцать. Я устроилась на работу в Оперном театре.

– Танцовщицей?

– Нет. Гардеробщицей.

– Ого, – удивилась я. – И где же ты жила?

– В доме прямо рядом с Оперой. Там жили почти все, кто там работал. Музыканты, танцоры и артисты. Мне повезло, там нашлась свободная крошечная комната.

Моя мать могла бесплатно смотреть все спектакли. Если она, сидя в зале с погашенным светом, не изучала движения танцовщиц или не принимала в гардеробе верхнюю одежду, то каждую свободную минуту танцевала. Тайком в зеркальном зале, там, где репетировали танцоры.

– Однажды меня там застукал танцмейстер. Тогда он стал меня учить. С его помощью я выдержала приёмные испытания и получила стипендию.

Щёки моей матери порозовели.

Я видела, как она танцует по квартире под музыку, которую слышала только она одна. Я вспомнила, как мне это было смешно, потому что выглядело очень странно. Мне было пять лет, и я понятия не имела о том, что такое балет, но теперь мне стало ясно, что для этого ей приходилось очень, очень долго упражняться.

Моя мать начала напевать мелодию.

– Лебединое озеро, – сказала она и схватилась за сердце. – Я была прима-балерина, я была Одетта, и я же была Одиллия.

Я смотрела на неё вопросительно.

– Одетта – это белый лебедь, а Одиллия – чёрный. Может быть, когда-нибудь по телевизору покажут этот балет. Тогда мы его посмотрим вместе.

Она взяла меня за руку.

– Почему ты перестала танцевать? – спросила я.

– Жизнь этому помешала, – сказала она и погладила меня по голове. – Идём ещё поплаваем?

И мы пошли.

Тот наш выезд на озеро был как последний вдох перед тем, как кто-то вдавил твою голову под воду.