Я сидела рядом с моей матерью и держала её за руку. До того самого момента, пока не явились санитары. Я была твёрдо убеждена в том, что моя мать снова будет здорова. Мне нужно только верить в это. И всё.

Санитары спросили, что произошло. Я рассказывала им, а бабушка в это время сидела на кушетке, сложив руки на коленях. Она дрожала, несмотря на жару.

Один из мужчин прижал к лицу моей матери прозрачную маску. Другой посветил маленькой лампой ей в глаза. Потом мне пришлось отпустить её руку, и они положили мою мать на носилки. Я спросила, можно ли мне поехать с ней, но санитары отрицательно помотали головой:

– В таких случаях мы, к сожалению, не можем брать с собой родственников.

Тон у него был спокойным, но движения быстрыми. Я уже не успевала спросить, что он имел в виду под «такими случаями».

В холле нашего этажа я ещё слышала сирену, её звук становился всё тише. Мы с моей матерью иногда пытались представить себе, что случилось, когда слышали скорую помощь. «Будь, пожалуйста, осторожной, моя хорошая», – говорила она и брала меня за руку.

Теперь я должна была позаботиться о моей матери. Я соображала, как мне быстрее доехать к ней. На велосипеде? Университетская клиника была слишком далеко, к тому же я не знала, стоит ли ещё велосипед на том месте, где я его оставила. Я стала вспоминать, у кого ещё, кроме матери, были водительские права. У бабушки не было, у Луны не было, но были у Ахмеда!

Я постучала в соседнюю дверь. Постучала раз, другой, третий. Ничего. Я приложила ухо к двери, но внутри всё было тихо. Я бегом вернулась в нашу квартиру.

– У тебя есть деньги? – спросила я у бабушки, которая всё ещё сидела на прежнем месте. Она не ответила. Я схватила её за плечи: – У тебя есть деньги? На такси?

Она медленно помотала головой.

На кухне я искала материно портмоне. Одним движением я смахнула локтем с кухонного стола всё, что там лежало. Портмоне упало на пол. Оно скрывалось под стопкой рекламок. В нём была только мелочь. Я не знала точно, сколько это могло стоить – доехать до университетской клиники на такси, но было ясно, что мелочи не хватит.

В этот момент в дверь позвонили. Я была уверена, что за дверью стоит моя мать. В моём представлении на голове у неё была повязка; она улыбнётся и обнимет меня.

Но то была не она. Только двое полицейских, мужчина и женщина. Они представились. Потом спросили моё имя.

– Меня зовут Эрцсэбет. Но все зовут меня Билли.

«Послушай, – сказала однажды моя мать, – если ты когда-нибудь потеряешься, первым делом называй своё официальное имя, поняла?»

– Кто-нибудь ещё есть в квартире, кроме тебя? – спросил полицейский.

Я кивнула:

– Моя бабушка.

– Нам надо с вами поговорить. Позвольте войти?

Любому понятно, когда полиция спрашивает разрешения войти, это уже не вопрос. Они вам покажут своё служебное удостоверение и в следующий момент уже окажутся у вас в квартире.

– Бабушка не говорит по-немецки. Она венгерка, – сказала я, вводя их в гостиную. Потом я предложила им чего-нибудь выпить, потому что видела по телевизору, что так полагается.

– Но есть только вода из-под крана, – сказала я.

Полицейская улыбнулась. Она была очень красивая. Лицо у неё было мягкое и тонко очерченное. Я представила себе, что у неё есть домашние животные, может, котёнок и морская свинка, которых она по очереди ласкает, сидя вечером перед телевизором.

Я поставила на стол два стакана.

– Нам позвонили ваши соседи, – сказала она и осторожно села на табурет рядом с кушеткой. – Сказали, что слышали звуки ссоры и громкий удар от падения.

Полицейская внимательно посмотрела на меня. Бабушка опустила голову и всё время вертела колечко на левой руке.

И тогда я попыталась рассказать, что произошло. Я была так взволнована, что путалась в словах. Я рассказала немножко из середины, потом начало, потом часть из завершения. В конце я уже и сама не понимала, что, собственно, произошло. Полицейская спросила меня, как зовут мою мать.

Когда я ей сказала, бабушка подняла голову. А потом как будто свихнулась. Она издала какой-то звук, похожий на голос животного, но я не поняла какого. Зубы у неё застучали, тело судорожно скрючилось. Когда она попыталась встать, колени под ней подогнулись. Выпучив глаза, она снова упала на кушетку, прижав руку к груди.

Полицейская метнулась к бабушке, помогла лечь на кушетку и подложила ей под ноги диванную подушку. Полицейский спросил у меня номер нашего телефона.

И потом второй раз за этот день приехала скорая помощь.

Я не спросила, можно ли мне поехать с ними.

– Она оклемается, – сказала полицейская, когда санитары ушли.

– А что теперь будет со мной? – спросила я.

Полицейская нагнулась к своему коллеге:

– Не оставлять же её здесь одну.

Её напарник потёр себе переносицу:

– А что с твоим отцом?

– Я его не знаю, – сказала я.

– Может, у тебя есть тётя или дядя?

Я отрицательно помотала головой.

– Никого, кроме матери?

– Никого, – тихо сказала я. – А не могли бы вы, пожалуйста, отвезти меня к моей матери?

Полицейская прикусила нижнюю губу.

– Пожалуйста! – повторила я.

– Ну хорошо, – сказала она. Её коллега взглянул на неё ошеломлённо. – Так и быть. Моя смена так и так заканчивается.

Это была моя первая поездка на полицейской машине. Время от времени щёлкал прибор связи, но ехали мы без сирены и без мигалки, то есть я сидела как будто в обычной машине. Когда мы остановились перед отделением, полицейский вышел и простился.

Потом она открыла мою дверь. Это выглядело как жест вежливости, но мне было ясно, что задняя дверца была заперта, и открыть её можно было только снаружи.

– Ты можешь пересесть в кабину, – сказала она.

Когда мы тронулись, полицейская включила сирену и мигалку.

– Спасибо, – сказала я.

Я знала, что она понравилась бы моей матери.

Женщина в приёмном отделении поискала в списке фамилию моей матери. Потом объяснила дорогу. Полицейская вела меня по коридорам так уверенно, будто по собственной квартире.

Моя мать лежала в неврологической реанимации. Там был звонок. Нам открыла женщина и спросила наши фамилии. Услышав мою, она сразу знала, о чём идёт речь.

– Вам придётся немного подождать, – сказала она. – Главный врач ещё в операционной, но скоро он к вам выйдет.

Я хотела ждать около моей матери, но медсестра отрицательно помотала головой:

– Мне очень жаль. Но тебе придётся сперва поговорить с врачом.

– Почему мне нельзя к ней? – настаивала я.

– Давай подождём, Билли, – сказала полицейская, мягко тронув меня за плечо.

Медсестра привела нас в комнату ожидания. Мы сели на пластиковые стулья. Я чувствовала запах дезинфекции и резиновых перчаток, я слышала, как в палатах тихонько пищала и булькала аппаратура. Я пыталась себе представить, как я сейчас обниму свою мать. Но картинка снова и снова расплывалась у меня перед глазами. Тикали настенные часы. Я вела счёт в ритме секундной стрелки, чтобы успокоиться. Потом просто слушала тиканье и начала считать удары своего сердца. Полицейская прислонилась головой к стене. Глаза её были закрыты, но по дыханию я знала, что она не спит.

Наконец, вышел врач. Это был тот самый врач «никогда-без-шариковой-ручки», который приводил нас к бабушке. И сегодня тоже в нагрудном кармане его халата торчали несколько ручек. Я подумала: если человек постоянно теряет ручки, значит, его внимание занято более важными вещами.

Он повёл нас к себе в кабинет и закрыл дверь. Потом велел нам сесть. Я спросила у него про мою мать, а он спросил, кем я ей прихожусь. Я не ответила. Вместо этого я сказала:

– Я хочу к моей матери. Что с ней?

Врач положил ладони на стол перед собой. Ногти у него были чистые и коротко остриженные. Я услышала, как полицейская заёрзала на своём стуле. Я увидела крошечные капельки пота у линии роста волос врача. Я чувствовала, что всё идёт куда-то не туда. Я видела, как падает стакан, но ничего не могла с этим сделать.

– Она поступила в реанимацию с острым субдуральным кровотечением.

Он сказал это так, будто она просто вошла к ним сюда прогулочным шагом.

– Что это значит? – шёпотом спросила я.

Полицейская накрыла мою руку своей ладонью. Ладонь была лёгкая, как птичка.

– Это значит, что её мозг при падении повредился, и рана в её голове закровоточила. – Врач не смотрел на меня. – Мы её сразу прооперировали, но она этого не перенесла. Мне очень жаль.

У меня в ушах звенело, как бывает под водой. Но моё тело просто продолжало дышать. Воздух устремлялся в мои лёгкие и снова выходил у меня изо рта. Мне даже не приходилось для этого напрягаться.

Полицейская и врач говорили между собой, я видела, как шевелятся их губы. Врач дал мне стакан воды и вложил мне в ладонь маленькую белую таблетку.

В какой-то момент моё тело перестало дрожать. Маленькие гирьки висели у меня на мускулах и тянули моё тело вниз, моё сердце обрастало шерстью.

Потом я обнаружила себя сидящей в приёмной. Полицейская несколько раз вставала, выходила наружу и снова возвращалась.

– Я кое-куда позвонила, чтобы о тебе позаботились, – сказала она. – В органы опеки и попечительства.

Когда я слышала про органы опеки и попечительства, я думала о детях, с которыми плохо обращаются, и о родителях, которые пьянствуют. Я помнила о том, как моя мать боялась этих органов. Я знала, что в её кошмарах нам звонила какая-нибудь женщина оттуда, узнав о том, какая она плохая мать. Просыпаясь от таких кошмаров, она прижимала меня к себе и зарывалась носом мне в затылок.

– А я не могу пойти к вам? – спросила я.

Полицейская улыбнулась:

– Так, к сожалению, нельзя. Я не могу тебя забрать. У меня нет для этого полномочий и специального образования.

Я не понимала, что она имеет в виду. Мне она нравилась. Она были хорошая. Какое ещё ей требовалось образование? Потом я вспомнила слова матери. Она говорила, что нынче для всего требуется обучение.

На прощание полицейская меня обняла. Отпуская меня, она посмотрела мне в глаза и сказала:

– Ты справишься.

– Спасибо, – сказала я.

«Когда ты не будешь знать, что сказать, говори либо “нет”, либо “спасибо”. Никогда не говори просто “да”», – так наставляла меня моя мать.

Женщина из органов опеки уже стояла в холле и ждала. Я уже однажды сталкивалась с кем-то оттуда.

Это было, когда я однажды пришла в школу в пижаме. Три дня после этого органы опеки приходили к нам с проверкой и звонили в дверь.

– Из-за пижамы! Представляешь? – говорила моя мать. Она тогда работала до поздней ночи, и в школу я должна была собираться сама. Я расчесала волосы, насыпала в миску хлопьев и залила их молоком, я умылась, почистила зубы, взяла свой рюкзак и пошла. И только в школе заметила, что забыла одеться. Когда я вернулась домой, моя одежда всё ещё лежала в ванной. Её там с вечера приготовила моя мать.

– Из-за этого у меня могли быть серьёзные неприятности, – говорила моя мать и вздыхала.

Женщина из опеки подошла ко мне. В руках у неё был планшет с зажимом. Она взглянула на закреплённый на ней листок.

– Ты, значит, Эрцсэбет.

Она произнесла моё имя по слогам: Эрц-сэ-бет.

Я кивнула, и она представилась.

– Мне сказали, что ты осталась одна. Ни отца, ни братьев-сестёр, ни других родственников? – спросила она.

Её слова звучали жутко, но это была правда. Я была одна. Я представила себе бабушку в её тюремной камере. Я представила, как она вышивает горы, леса и озёра на наволочках для других арестантов. Может, за хорошее поведение её выпустят раньше срока. Так или иначе: я больше не хотела её видеть.

Женщина из опеки выжидательно смотрела на меня.

– Никаких других родственников, – подтвердила я.

– Твоего отца больше нет в живых или ты не знаешь, кто твой отец?

– Я не знаю, кто он.

Я никогда прежде не думала о том, что моего отца, может быть, нет в живых. Социальная работница что-то себе пометила.

– Есть ли такая возможность, что кто-то из твоих друзей заберёт тебя к себе?

Я подумала про открытку от Леи. Она всё ещё лежала на моём письменном столе.

– Нет.

Социальная работница вздохнула:

– Тогда мне придётся пока что забрать тебя с собой, – сказала она.

И забрала.

Снаружи смеркалось.

Моя жизнь распалась на две части. На Прежде и Потом. Прежде моя мать была ответом, потом она стала вопросом.