Было уже позднее утро, когда я открыла дверь нашей квартиры. А ночью я стояла перед нашим блоком и не имела представления, куда же мне пойти.

Сперва я позвонила в дверь Луны. Никто не открыл. Тогда я позвонила к Ахмеду. Он открыл дверь и впустил меня, ни о чём не спросив. Потом сунул мне в руки чашку чаю и ждал, когда я сама начну говорить.

Когда я рассказала ему, что произошло, он сказал:

– Вот ведь дрянь какая. У нас говорят: золотое седло ещё не делает осла лошадью.

Ахмед встал, достал из шкафа простыню и постелил её на кушетку. Дал мне подушку и одеяло.

– Отдохни немного.

И потом ушёл к себе в спальню.

Я лежала с открытыми глазами, таращилась в темноту. Снова и снова видела Лею и её мать, сидящих в кухне. Проигрывала в голове, что они говорили. Но потом услышала шёпот и бормотание Ахмеда в соседней комнате. Его молитвы убаюкали меня. Я спала глубоко и без сновидений. А когда проснулась, в комнату светило солнце.

Я стояла в нашей прихожей и прислушивалась. Но ничего не слышала. Из кухни донеслось лёгкое шипение, но, кроме этого, всё было спокойно. Обычно моя мать разговаривала с бабушкой громко, и чаще всего при этом фоном работал телевизор.

– Где она? – спросила я у матери, которая жарила в кухне рыбные палочки.

– В больнице, – сказала она. – Еда готова.

Я села и положила ноги на другой стул.

– Что случилось? – спросила я.

– Пожалуйста, опусти ноги на пол!

Все последние дни моя мать заканчивала свои фразы восклицанием. Если я ела картошку фри, она говорила: «Возьми вилку!», если я поздно вечером всё ещё читала, она говорила: «Выключай свет!», а по воскресеньям, когда мы собирались с бабушкой в церковь, она говорила: «Надень длинные брюки!»

Я убрала ноги со стула.

– Она сегодня утром упала в обморок, – сказала моя мать, выкладывая на тарелку палочки. – Наверное, переутомилась. Все эти хождения по врачам, да ещё часами стояла в кухне у плиты. В такую-то жару!

Я разделила одну палочку на части. Нижняя сторона немного подгорела и оставила на моей тарелке маслянистое пятно.

Моя мать ничего не ела.

– Ночью я услышала глухой шум. А потом смотрю – она лежит на полу у твоей кровати. Просто лежит и не шевелится.

Я отложила одну рыбную палочку на тарелку моей матери.

– И ты увезла её в больницу? – спросила я.

– Да лучше бы увезла. Потому что врач скорой помощи приехал только через пятнадцать минут. Пятнадцать минут!

– А почему ты с ней не поехала? – спросила я.

– Потому что хотела дождаться тебя.

– Мы сейчас поедем к ней? – спросила я.

Моя мать взяла меня за руку:

– Ты поедешь со мной?

Я кивнула. Я понимала не всё из того, что делала моя мать, но тут знала точно, что она во мне нуждается.

Они отвезли бабушку в университетскую клинику. Мы стояли у входа под аркой, за которой веером разворачивалась обширная территория. Моя мать повернулась вокруг себя и стала вертеть в руках план расположения корпусов. Его нам дала женщина на стойке информации и пометила на нём шариковой ручкой нужный нам корпус. С таким же успехом она могла дать нам чистый лист бумаги. Моя мать не умела читать карты. Поэтому она выбросила план в урну. Я запротестовала было, но она уже зашагала вперёд. Разумеется, понадобилась целая вечность, чтобы она поняла, что так мы далеко не уйдём.

В какой-то момент она остановилась, достала из сумочки пачку сигарет и закурила одну. Я не могла поверить своим глазам.

– Ну что такое? – спросила моя мать, и изо рта у неё вырвалось облачко дыма. – Только бабушке не говори. – Она погрозила мне сигаретой. Потом спросила: – Хочешь сигаретку?

Я уставилась на неё:

– Ты ведь шутишь, да?

– Да. Попробовала бы ты мне ответить «да».

Моя мать раздавила недокуренную сигарету каблуком своей туфли. Я не знала больше никого, кто бы мог так долго ходить на высоких каблуках, как моя мать. Мне вспомнились три полувыкуренных окурка, что лежали в самодельной пепельнице на пассажирском сиденье.

– Почему ты их никогда не докуриваешь?

– Это свобода, Билли, – моя мать улыбнулась. И потом сказала: – Давай спросим у кого-нибудь, куда нам идти. Тут же ничего не поймёшь.

Мы пошли к ближайшему зданию. Моя мать заговорила с пожилым мужчиной самым любезным из своих голосов. Волосы у него были мелированы сединой, он носил очки без оправы и белый халат. Выглядел как врач из телевизионного сериала. Из нагрудного кармана его халата выглядывало множество шариковых ручек. Оказалось, что мы попали куда надо. Очутились по недоразумению в нужном нам корпусе. Моя мать назвала это интуицией, а я вспомнила поговорку, что и слепая курица порой находит зёрнышко, но ничего не сказала. Всё равно бы она сейчас ничего не поняла. Врач привёл нас в нужное отделение, на стеклянной двери которого значилось: «Клиника Первой терапии: кардиология». Пока он не успел попрощаться, я указала на его нагрудный карман и спросила:

– А для чего вам столько шариковых ручек?

Мужчина засмеялся:

– Я каждый день теряю как минимум одну.

– Я тоже свои постоянно теряю, – соврала я.

Он был очень милый. Всякий раз, когда мужчина мне симпатичен, я представляю себе, каково было бы иметь такого отца. Каково было бы иметь того, с кем я могла бы поговорить о моей матери. Тут он достал одну ручку и протянул её мне.

– Вот тебе, – сказал он. – И всего хорошего твоей бабушке!

Я сунула ручку себе в рюкзак, и в груди у меня стало тепло.

Палата, в которой лежала бабушка, пахла чистотой. Я ещё не видела помещения, в котором бы так пахло. Бабушка лежала с закрытыми глазами на спине. Сложив ладони поверх одеяла, которое она натянула на грудь. Гибкая трубка тянулась из тыльной стороны её левой кисти к опрокинутому флакону на металлическом штативе. Из флакона капала прозрачная жидкость и втекала в тело бабушки. Мы на цыпочках подошли к её кровати. Когда я склонилась над ней, она вдруг открыла глаза. Я так испугалась, что вцепилась в локоть моей матери.

– Я ещё не умерла, – сказала бабушка.

– Шуточки у тебя, – сказала моя мать.

Бабушка выглядела как мёртвая. Её лицо было почти таким же белым, как подушка у неё в изголовье. Но вслух я этого не сказала. Моя мать ткнула меня локтем в бок, когда я ещё не успела открыть рот. Она склонилась над бабушкой и поцеловала её сперва в левую, потом в правую щёку. И присела на край кровати.

– Что сказал врач? – спросила она и откусила кусочек своего ногтя.

– Ты всё ещё продолжаешь грызть ногти! – сказала бабушка.

Потом её голос смягчился:

– Не надо было тебе так за меня волноваться… – Она пожала своими костлявыми плечами: – Пока что я говорила только с медсестрой…

Рот моей матери сжался в узкую линию, и между её бровями образовалась складка. Это было её фирменное лицо «как-же-долго-это-тянется». Так она смотрела, когда светофор долго не загорался зелёным или когда я в супермаркете долго не могла выбрать сорт варенья.

– А ты ей сказала, что тебе нужно поговорить с врачом? – спросила моя мать.

– Да, но она только усмехнулась на это.

– Может, она тебя неправильно поняла, – сказала я.

– Прекрасно она меня поняла. Она венгерка. У неё фамилия Сабо.

– Она сказала тебе, когда вернётся? – спросила моя мать.

– «Сейчас» – вот что она сказала.

В списке слов, которые моя мать ненавидела, слово «сейчас» стояло на самом верху. «Сейчас» могло означать и пять, и тридцать пять минут.

Она вскочила:

– Я позову врача!

– Марика, сядь! Они тут так заняты. – Это понимание бабушки было как лампочка накаливания с плохим контактом. Не знаешь, когда она вспыхнет и когда погаснет.

Моя мать снова села, на сей раз на один из двух стульев, что стояли в изножье кровати. Я села на другой стул. За окном росла большая берёза. Её ствол разделялся на красивые крепкие ветки. В остальном больше не на что было посмотреть. Две другие кровати в палате были неприбранные, но пустые. Мои мать и бабушка потихоньку разговаривали между собой. Я представила себе, каково было бы влезть на эту берёзу, на самый верх, так высоко, что кровать бабушки казалась бы оттуда лишь точкой. Мои руки и ноги потяжелели. Муха села на моё голое колено, но я была в таком дремотном состоянии, что даже не могла её согнать.

Я проснулась оттого, что кто-то вошёл.

Рослая женщина прошла к кровати бабушки. Волосы у неё были светлые, заплетённые в косу. В руках она держала папку. Она пробежала взглядом по нескольким листкам. Затем посмотрела на нас и улыбнулась:

– Жужанна Сабо, – сказала она и подала нам руку. – Я главный врач.

Моя мать представила нас, и её щёки разрумянились. Когда докторша повернулась к бабушке, моя мать шепнула мне:

– Как она могла не видеть, кто эта женщина? Ведь на бейджике написано: доктор! Я думала, у твоей бабушки проблемы с сердцем. А она к тому же ещё и не видит.

Врач долго разговаривала с моей матерью, но единственное, что я ухватила из их беседы – что бабушка должна остаться в больнице ещё на несколько дней. При этих словах я увидела, как мы с матерью пьём коктейли под солнцем. Я увидела, как мы делим одно мороженое. Я увидела, как мы прохлаждаемся в торговом центре и расплющиваем носы о витрины дорогих магазинов. Я не понимала, что нельзя так просто вернуть нашу прежнюю жизнь как бы щелчком выключателя.

Когда мы очутились снаружи, я села на парапет. Жар солнца уже ослабел, но бетон был ещё тёплый. Я только теперь заметила, как прохладно было в палате.

– Ты что, хочешь здесь остаться? – услышала я голос матери. Она купила в киоске ещё несколько вещей для бабушки, наклонилась надо мной и помахала журналом. На его обложке была планета.

– Это для меня? – Я потянулась к журналу, но мать его выдернула:

– После почитаешь. А сейчас идём.

Я вскочила, и у меня перед глазами запрыгали тысячи звёздочек. А на уши начало давить, как будто я сидела на дне морском. Голос моей матери показался мне далёким. В ушах зашумело, а на языке появился сладкий привкус. Мать подхватила меня под мышки, и темнота постепенно рассеялась.

С тех пор как бабушка жила у нас, моя мать была подготовлена. Её сумочка была собрана лучше, чем набор для оказания первой помощи. Кто оказался бы в пути с моей матерью, мог не беспокоиться в случае, если пошла носом кровь, заболел желудок или начало скакать давление.

Раньше болезнь была для нас чем-то вроде плохой погоды: она приходила и уходила. Мы этим не заморачивались. Если у матери была простуда, она всё равно шла на работу.

– Знаешь, что происходит, когда ты слишком зациклен на своих болезнях? – спросила она меня однажды.

– Что?

– Ты даёшь смерти зацепку.

Автобус был полный, и нам пришлось стоять. В салоне пахло выхлопными газами и по́том.

– Я соскучилась по нашему «ниссану», – сказала мать, прикрыв нос локтем.

– Я тоже, – сказала я, стараясь дышать ртом.

– Завтра мы могли бы устроить выезд, который я тебе давно обещала. Только мы вдвоём, – сказала моя мать.

Это было лучшее, что я слышала от неё за последнее время.