Поднимаясь по тропинке к небольшому коттеджу с террасой, я почувствовал, как у меня сжалось сердце. Я любил это место: теплая кухня, веселые люди, поджаренные горячие булочки, непринужденная обстановка – полная противоположность дому моей семьи. Мэйвезеры могли заставить кого угодно почувствовать себя одним из них. Я никогда не ощущал себя здесь гостем, за которого платят, или думал, что Хетти – просто моя няня. Они были семьей. Меня подташнивало. Что Хетти теперь думает обо мне? Осознав, что стою столбом на тропинке, я потряс головой, чтобы прояснить мысли, прежде чем двинуться вперед, к яркой синей двери. Постучав, я приготовился к встрече с разъяренной Хэтти, поэтому, когда дверь открыл слегка раздраженный Джимбо, один из барменов в «Барсучьей норе», я был озадачен.
– А, мальчишка Моретти, – сказал Джимбо, проводя рукой по щетине и оглядывая меня с головы до ног. – Ты чего пришел, парень? Надеюсь, не злишься из-за того, что я разорвал тогда твое фальшивое удостоверение?
– Но ты всегда обслуживал Майка.
Брови Джимбо поползли вверх.
– Ну да. Хетти же не могла разорять мой бизнес, если ее парнишка у меня напьется, правда? А семью Моретти никто злить не хотел.
– Это не… – Я остановился и глубоко вздохнул. Зачем я ввязался в нелепый спор о том, почему мне не продавали спиртное в пятнадцать лет, когда остальным мальчишкам все позволялось? Мне нужно было сосредоточиться на главной задаче. Из-за сильного стресса я становился таким же рассеянным, как Люси. Однако я не был гениальным писателем и потому не мог оправдать витание в облаках. – Послушай, Джимбо, я здесь, чтобы увидеть Хетти.
Бармен теперь что, стал ее парнем? Это было бы… диковато. Я надеялся, что у Хетти вкус получше. В смысле, был полдень, а Джимбо стоял в одном халате и чесал яйца. Очаровательно.
– Хетти? – он удивленно уставился на меня. – Хетти здесь уже год как не живет, парень.
Я удивленно моргнул.
– Как? Я не понимаю.
– Да дочка купила ей Мунрич. Хетти была так довольна, очень радовалась, да. Дела-то шли плохо, до того, как Люси отправила свою маму на пенсию. Хетти в «Барсучьей норе» рассказала это всем, кто только был готов слушать. Казалось, что она вот-вот лопнет от гордости. Теперь бридж-клуб собирается у нее дома, а не у твоей мамы. Она, наверное, избегает твоего папашу-засранца. Не могу сказать, что виню ее. Никогда не был поклонником твоего старика.
Мунрич был красивым большим коттеджем, памятником архитектуры второй категории[7], и находился на окраине деревни. Хетти часто говорила, как он ей нравится. Там жил старик Тинсли. Я знал это, потому что Мунрич соседствовал с домом моих родителей. На самом деле он располагался между поместьем семьи Олли и нашим. При этом коттедж нельзя было увидеть из наших окон из-за величины обеих территорий. Я снова моргнул и отступил на шаг. Я чувствовал себя все глупее. Я-то, как дурак, все время считал, что Хетти содержит свою не приспособленную к жизни мечтательницу-дочь, а все было совершенно наоборот! Я что-то пробормотал в ответ Джимбо, повернулся и направился обратно к машине.
В Мунриче появились новые ворота, гораздо более прочные, чем раньше, с большой табличкой: «Закройте их за собой». Проехав вперед, я понял почему. Две невероятно толстые свиньи неторопливо направились к моей машине, фыркая, как тучные астматики. Это были, наверное, самые уродливые существа, которых я когда-либо видел в жизни. Позади них из кустов появилась пара кур. У одной не хватало половины перьев, а другая хромала. Хетти рассказывала, что у нее было небольшое хозяйство. Она всегда несла в свой крошечный домик всех возможных беспризорных животных. Я подумал, что, получив столько места, она разошлась по полной. И улыбнулся впервые за несколько недель. Мой отец люто ненавидел животных, а Хетти не смогла бы удержать всех найденышей на своей территории. По крайней мере, я надеялся на это.
Моя улыбка стала еще шире, когда по дорожке ко мне подбежала лама. Настроение у меня становилось все лучше и лучше. У старика Тинсли была всего пара собак, но даже они доводили моего отца до бешенства. А теперь лама стояла тут и смотрела на меня, обнажив зубы. Я закрыл окно. Не стоило ждать, пока в меня плюнут. Пару минут лама стояла у машины, пока свиньи не решили присоединиться к подруге и преградить мне путь. Одна из них взяла и разлеглась на дороге прямо перед бампером. Я решил сократить потери и выехал на грязное поле, чтобы объехать их, пусть и покрывая машину грязью. Мысленно я добавил в список ближайших дел покупку «Ленд Ровера». Я планировал проводить в Мунриче достаточно времени, когда Люси простит меня. Мне нужен был автомобиль, который бы справлялся с грязью и по которому не было бы видно, что его хозяин – столичный мажор. Майк окрестил меня так, когда впервые увидел мой «Астон Мартин» с низкой посадкой. Как раз его-то я и уничтожал сейчас. К счастью, остальная часть подъездной дорожки была относительно свободна – мне пришлось остановиться лишь для того, чтобы пропустить вперед несколько уток.
Я сделал глубокий вдох, когда добрался до входной двери. Они покрасили ее в тот же цвет, что и в старом коттедже. По бокам от крыльца вились розы. Все здание выглядело как картинка из журнала «Сельская жизнь» – соломенная крыша, толстые каменные стены, участки с открытым кирпичом и балками. Это была полная противоположность дому моих родителей. Мой отец сделал все, что было в его силах, чтобы модернизировать их особняк, очень точно соблюдая правила, но иногда и полностью игнорируя их. И ему удалось превратить то, что когда-то было прекрасным старым поместьем в огромное чудовище со стеклянным фасадом.
Я постучал и стал ждать, сердце у меня колотилось где-то в горле. Дверь открыла Хетти, одетая в тот же фартук, что и всегда, со следами муки на щеке и волосах цвета соли с перцем. В руках она держала скалку, и я приготовился к удару. Но когда шок прошел, ее взгляд потеплел, и Хетти сделала нечто совершенно неожиданное. Она уронила скалку и притянула меня к себе, чтобы крепко обнять. Для такой маленькой женщины она была на удивление сильной и могла легко сдвинуть меня с места! Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание от волнения. Объятия Хетти были очень теплыми!
– О, дорогой мой, – сказала она. – Попал в переплет, да? – Она отстранилась, обхватив мое лицо руками, чтобы держать его на одном уровне со своим. – Ты всегда был немного тугодум, ага…
– Э-э-э, что?
Она пару раз потрепала меня по щеке.
– Я преподнесла тебе свою Люси на блюдечке. Вы двое всегда были созданы друг для друга. Мы с твоей мамой все обсудили и решили, что вас обоих нужно немного подтолкнуть.
Глаза у меня округлились от удивления.
– С моей мамой?
– Она же хочет, чтобы ты был счастлив, милый! Все эти легкомысленные женщины, с которыми ты встречался, тебе совсем не подходят. Пришло время положить этому конец. И моей Люси не нужен никто, кроме тебя. Никогда не был. – Прежде чем я успел ее поправить, Хетти схватила меня за руку и потащила в дом. Как только мы вошли в коридор, раздался лай. К нам подбежали два огромных ретривера, один из них запрыгнул мне на грудь и лизнул в лицо, другой хотел проделать то же самое, но был уже слишком стар для таких кульбитов.
– Это Сэмуайз. Видишь ли, я по-прежнему оставляю выбор имени за Люси, – сказала Хетти. – Честно говоря, мы не очень продвинулись в дрессировке. А Фродо ты знаешь.
Немного повозившись с младшим псом, я опустился на колени у двери, чтобы погладить Фродо.
– Ему, наверное, уже шестнадцать? – спросил я, и мой голос был хриплым от волнения. – Привет, мой хороший, – пробормотал я ему, почесывая за ушами, зная, как ему это нравилось. – Ты помнишь меня? – Он обнюхал меня, а потом долго лизал мне лицо, стуча хвостом по полу. Воспоминания о прогулках с Фродо и Майком нахлынули на меня. Люси обычно плелась позади. Я всегда заставлял Майка ждать ее, к его большому неудовольствию.
У меня защемило в груди, когда я вспомнил старого пса Мэйвезеров, Бильбо, и то, как я, тринадцатилетний, искал утешения, зарывшись в его мохнатую шерсть, когда узнал, что отец отдал моего пса Бенджи в приют. За полгода до этого мы с мамой забрали его из центра спасения животных. Я сразу полюбил Бенджи, несмотря на его неопрятный вид. Я был в отчаянии, когда вернулся домой из школы-интерната и обнаружил, что он пропал, и оказался совершенно опустошен, когда узнал, что сделал отец. Мои глаза были красными и опухшими от слез, пока я шел к коттеджу Мэйвезеров, но я держался изо всех сил. К несчастью, Майк уехал в скаутский лагерь, так что дома были только восьмилетняя Люси с мамой. Хетти бросила на меня всего один взгляд и сразу отвела на кухню, где я плюхнулся перед телевизором и зарылся лицом в густую шерсть Бильбо. Маленькая Люси вошла в комнату и, склонив голову набок, уставилась на меня и свою собаку.
– Тебе грустно.
– Есть немного, Шекспир, – сказал я скрипучим голосом, всхлипнув пару раз, но сумел не расплакаться снова. Люси присела с другой стороны от Бильбо, и ее маленькая ручка накрыла мою, лежащую у пса на шее.
– Хочешь послушать историю? – ласково спросила она.
Я кивнул, и так мы и остались сидеть. Хетти готовила ужин, а Люси рассказывала мне историю. Через час, хотя душевная боль от жестокости моего отца все еще не прошла, я, по крайней мере, почувствовал, что снова могу дышать. Как я мог забыть, какой доброй была Люси? Как я мог подумать, что она способна предать меня?
– Пойдем, милый, – мягко сказала Хетти. Я отогнал воспоминания, посмотрел на ее улыбающееся лицо, поднялся на ноги и последовал за ней.
– Люси здесь? – спросил я, когда мы вошли в большую, но все равно уютную кухню в деревенском стиле, отделанную старым деревом, с глубокой раковиной, теплым полом и батареями кремового цвета. Уютный, домашний интерьер, опять же, – полная противоположность дому моей семьи.
– Да, Люси здесь, но не волнуйся. Она не заметила, как ты приехал. На ней специальные наушники – в них она ничего не слышит. Говорит, что ей нужно сосредоточиться, а то Гэндальф весь день орет. – И тут где-то рядом как раз закукарекал петух.
– Полагаю, это Гэндальф?
– Да, у бедняги нервное расстройство – он все время кричит. На самом деле, это очень печальная история, все куры его избегают. Твоя мама думает, что он неудовлетворен… сексуально.
– Что? – пролепетал я. Размышлять о сексуальной жизни петухов было не в характере моей матери. Я откашлялся и потер затылок. – Это мама так сказала?
– О да, – рассеянно ответила Хетти. – Бьянка сейчас подавлена гораздо меньше.
Я не хотел слушать подробности о матери и ее теориях касательно сексуальных и психологических проблем домашних птиц. К счастью, мысли Хэтти были заняты другим, и она не собиралась отвлекаться на Гэндальфа.
– Наломал ты дров, – перешла она прямо к делу, впрочем, как всегда. – О чем ты только думал?
Я вздохнул, мои плечи опустились, и я сел на стул рядом с огромным потертым кухонным столом, проводя рукой по гладкой деревянной поверхности.
– Я гребаный идиот.
Хетти потянулась за сине-белой полосатой банкой, открыла и протянула мне.
– У меня есть только купюры по пятьдесят.
Она потрясла передо мной банкой и приподняла брови.
– Тогда лучше не произносите плохих слов, молодой человек. В любом случае вы все еще должны мне один фунт двадцать пять центов за прошлые двадцать лет. У вас всегда был острый язык. – Я вытащил бумажник и положил пятьдесят фунтов в банку.
– Что ж, тогда нам лучше во всем разобраться, не так ли? – сказала Хетти, как будто я был ребенком, который жаловался на сложное домашнее задание, а не взрослым мужчиной, разбившим сердце ее дочери. – Хочешь чашечку чая? – Для Хетти это было отправной точкой в решении любого вопроса, сложного или пустякового. – С руками у Люси все уже гораздо лучше, и это хорошо.
– А что с ними? – Я хмуро смотрел на Хетти, пока она ставила чайник. Прежде чем ответить, она бросила на меня осторожный взгляд.
– А ты не знал про руки?
Я покачал головой, и внутри у меня все сжалось от страха.