25 декабря 2004 года
Я очнулся в комнате, залитой утренним светом, на соседней подушке покоилась белокурая голова.
Голый, как младенец, я лежал, закинув руку на обнаженную блондинку.
Мучительная, отравляющая боль хлынула по венам, проникла в каждую клеточку, превращая меня в сгусток отчаяния.
И наступила тьма.
Знакомый голод тисками сдавил горло, с губ сорвался болезненный стон. Я сжал кулаки, напряг мускулы.
Однако терзавший меня голод не имел ничего общего с едой.
Только с героином.
Охваченный презрением к самому себе, я размышлял о том, как низко пал.
Как уподобился своему отцу.
Как, следуя его заветам, отравил себя изнутри.
И обратной дороги не было.
Врожденная слабость, доставшаяся мне по наследству от человека, которого я ненавидел больше всего на свете, будет пожирать меня до последнего вздоха.
Зависимость, укоренившаяся в организме, прилепилась ко мне намертво, словно пиявка.
Оцепеневший, с невыносимыми резями в желудке, я силился стряхнуть пелену, окутавшую рассудок, как вдруг в ноздри хлынул знакомый аромат шампуня.
Моллой…
Испытав невероятное облегчение, я прижался к ее теплому телу и поцеловал обнаженное плечо.
Она всхлипнула.
У меня помертвело в душе.
Всхлип повторился.
Твою мать.
Она подавила рыдание.
События последних дней замелькали передо мной, как в калейдоскопе. С каждым новым эпизодом в жилах стыла кровь, и меня погребло под лавиной мучительного стыда.
Нет.
Нет.
Только не это…
– Моллой, – совершенно униженный и раздавленный, прохрипел я. – Малыш, я безумно виноват…
– Ты мне не пара, – раздался ее душераздирающий шепот; нежные пальцы крепко стиснули мою руку. – Сейчас я это понимаю. – Ее ногти вонзились мне в предплечье. – Но мое сердце продолжает любить тебя, а разум – желать.
Я чувствовал ее боль.
Она сочилась у нее из груди и проникала в меня.
Моллой – единственная, кого я любил, помимо продуктов материнского лона. Звучит мерзко, но из песни слов не выкинешь. Я не дорожил никем и ничем, кроме ребятни, связанной со мной узами крови, ибо мы с этими беззащитными засранцами несли общий крест.
А еще я дорожил той, что рыдала сейчас в моих объятиях.
Дорожил до безумия.
– Пускай из нас двоих официальный наркоман ты, но для меня ты – пагубная привычка, от которой нужно избавиться, – выдавила Моллой, повернувшись ко мне лицом. – Я умираю рядом с тобой и не живу без тебя.
Ее слезы капали мне на плечо, и это потрясло меня до глубины души.
Я жаждал загладить вину, жаждал показать себя с лучшей стороны, но был слишком измотан физически и морально.
Моллой смотрела на меня заплаканными припухшими глазами.
Ну какая тут мораль?
Ни один человек не должен любить меня, если это вынуждает так чудовищно страдать.
– Ифа. – В том, что еще осталось от моего сердца, открылась зияющая рана. – Меня убивает то, как я поступил с тобой.
– А я не могу от тебя отказаться. Не могу, зная, что где-то внутри тебя еще теплится частичка прежнего Джоуи. – Моллой накрыла ладонью татуировку со своим именем у меня на груди и, всхлипнув, прошептала: – А значит, я обречена любить тебя, Джоуи Линч. Может, ты наконец опомнишься и перестанешь разбивать мне сердце?
Она свернулась калачиком и, спрятав лицо у меня на груди, снова заплакала.
Ее длинные белокурые волосы разметались по подушке, плечи тряслись, и я заставил себя ясно оценить масштаб учиненных мною разрушений.
Горло мучительно сжалось – я не мог даже вздохнуть.
«Вот почему в твоей жизни нет ничего хорошего, – шипела совесть – Потому что ты все портишь!»
Одурманенный наркотиками и водоворотом невыносимых чувств, я смотрел на плачущую Моллой и силился побороть злобного демона, засевшего в голове, – того, кто мешал поступить с Моллой по совести.
Чем яростнее я пытался прижать к ногтю ничтожество, в которое превратился, тем могущественнее этот демон становился.
– Прости, – шептал я, сжимая ее в объятиях. – Я трындец как виноват.
Чем громче она плакала, тем сильнее мне сдавливало горло. Вскоре Моллой уже рыдала в голос, а внутри у меня все умерло окончательно.
Лишь тогда мне хватило воли совершить правильный поступок.
Хватило воли спасти ее.
От самого себя.