23 декабря 2004 года
Я понимал, что стремительно качусь в пропасть без единого шанса остановиться или хотя бы притормозить и в своем эгоизме тащу любимую девушку за собой.
Мне не хватило благородства поступить с Моллой по-человечески, хотя вчера у меня была прекрасная возможность отпустить ее, перестать мучить, но в последний момент язык не повернулся сказать нужные слова.
Я не мог отказаться от нее.
Не мог спустить курок.
Казалось, я вдохнул ее так глубоко, что разум и сердце мне больше не повиновались. И хотя легкие горели огнем, я боялся перевести дух без стопроцентной гарантии снова увидеть ее лицо – вне зависимости от того, заслуживаю я этого или нет.
Вчера в «Служанках» ее красота буквально сразила меня наповал – и речь сейчас не только о внешности.
У Ифы Моллой было поистине золотое сердце, и она безоговорочно вверила его конченому мерзавцу.
Она была моей единственной отдушиной посреди бесконечного кошмара.
Единственным лучиком света, и меня бросало в дрожь от мысли об убогости моего существования.
Без нее все утратит смысл.
Без нее не станет меня.
Раздавленный и деморализованный жизнью, я отчаянно цеплялся за Моллой; отпустить ее – значило лишиться всего, вот почему мне не хватало сил разжать руки.
У меня не было ни запасного плана, ни страховочной сетки на случай, когда все полетит к чертям, а оно полетит.
К гадалке не ходи.
Людям вроде меня никогда не выпадает второй шанс.
Когда Моллой опомнится и бросит меня – а это обязательно произойдет, – я останусь совершенно один.
Черт.
Перед глазами снова встал вчерашний вечер, закончившийся дома у Моллой.
– Что ты делаешь? – шепнула она, возникнув на пороге ванной; я стоял к ней спиной, прижимая к носу свернутую трубочкой десятку. – Джо?
Втянув измельченный в порошок D2, я вцепился в раковину и, шумно выдохнув, приготовился к неминуемому скандалу.
Моллой молча шагнула ко мне и обняла со спины.
– Идем в постель.
От удивления у меня на секунду пропал дар речи.
– Но ведь ты своими глазами видела…
– Знаю, что видела, – шепотом ответила она и поцеловала меня между лопатками. – Идем в постель.
Совершенно одуревший от принятой дозы, я вытянулся на кровати, позволив Моллой забраться на меня верхом.
Ее лицо навсегда запечатлелось в моем сознании. Я кривился от боли, был под кайфом и на грани срыва, но ее лицо…
Боги, ее лицо затмевало собой все вокруг.
Ее аромат обволакивал, волосы падали мне на глаза, когда Моллой, наклонившись, целовала меня в губы и делала всю работу.
Она сияла.
Честное, блин, слово – сияла.
Лунный свет озарял ее, наполнял мерцанием.
Такая всесильная.
Она целиком подчинила меня себе.
– Ты злишься? – заплетающимся языком спросил я, испытывая слабость и растерянность перед ее спокойствием.
– Да.
– Тогда почему не кричишь? – Я в недоумении покачал головой. – Я даже перестал пытаться. Не могу больше. Почему ты еще терпишь, не выгоняешь меня?
– Пускай ты себя не любишь, зато я очень люблю. И моей любви хватит на нас двоих, – шепнула она, не переставая обрабатывать мой член. – Если ради твоего благополучия и безопасности придется держать тебя при себе и не отпускать, значит так и поступим.
Она оседлала мои бедра, и осознание того, что я сотворил с ней, обрушилось на меня ударом молота.
Я чувствовал себя полным дерьмом.
Немногим лучше утырка, которого застал внизу, когда спустился в четверг на первый этаж – только после душа, в полной боевой готовности встретиться с Моллой для празднования моей днюхи.
«Впрочем, нет, – промелькнуло у меня в голове, когда утырок схватил своей мясистой лапищей мать и прижал ее к холодильнику. – Таким дерьмом мне никогда не стать».
Еще с порога кухни я понял: дело пахнет керосином, однако, в отличие от предыдущих раз, у меня не возникло ни малейшего желания лезть в драку.
«А может, просто нет сил», – удрученно подумал я и, собрав волю в кулак, заставил себя исполнить свой долг. А мой долг – защищать женщину, родившую меня на свет, от человека, ответственного за половину моей ДНК.
– Отвали от нее. – Я встал между предками и вынудил отца убрать руку.
У матери хватило мозгов метнуться в противоположный конец кухни, однако, как ни странно, удара не последовало.
– Мы просто разговаривали. – В кои-то веки отец соизволил объяснить свое ублюдское поведение.
Он меня боится.
– Мне пофиг. – Интонации в точности отражали мое состояние – безучастное и опустошенное. – Главное, не размахивай кулаками, – предупредил я, распахивая холодильник.
Отец невольно попятился.
Схватив с верхней полки колу, я открыл банку и стал жадно пить; во рту пересохло, все тело чесалось.
– У меня сегодня мероприятие, – сообщил я между глотками. – Когда вернусь, не знаю.
– Оторвись на всю катушку, – пожал плечами отец и взялся за чайник.
«Кое-кто решил снова завязать, – размышлял я, глядя, как папаша мирно наливает себе кофе. – Спорим, больше чем на неделю его не хватит».
– Даже не сомневайся, – заверил я и, осушив банку, потянулся за новой, испытывая неутолимую жажду.
– С кем ты встречаешься? – спросила мама, устраиваясь на своем обычном месте за столом. – Идти нужно уже сейчас? Просто у нас с отцом к тебе разговор.
– С друзьями, и да, мне уже пора, – ровно отозвался я.
– Присядь. Надолго мы тебя не задержим. – С заискивающей улыбкой мама ногой пододвинула мне стул. – Пожалуйста, Джоуи.
Я моментально напрягся и нехотя шагнул к столу:
– Ну?
– Присядь.
– Хорошо, сел. Что дальше?
Мама покосилась на отца, усевшегося во главе стола прямо напротив нее.
– Мать за тебя беспокоится.
Я пожал плечами:
– Ясно.
– Она считает, тебе нужна помощь психолога и прочая муть, – продолжил отец, помешивая кофе.
Мама удрученно вздохнула:
– Тедди…
– Что – Тедди? – Отец отшвырнул кофейную ложечку и отхлебнул из чашки. – Ты знаешь мое мнение, Мэри. Твоя терапия – это полная хрень. У парня все зашибись. Ну зарвался чуть, бывает.
– Точнее, дорвался! До героина! – воскликнула мама, поворачиваясь ко мне. – Я в курсе, что́ ты употребляешь, и по-хорошему прошу: перестань. Слышишь меня, Джоуи? Прекращай, сию же секунду!
– Ладно.
Мама недоумевающе заморгала:
– Ладно?
– Ага. – Руки у меня тряслись. Все болело так, что каждый вдох превращался в гребаную пытку. Нужно срочно убираться из дома. Хотя бы ненадолго вырваться из губительной среды, куда меня забросило против воли. – Как скажешь, мам.
Ей чихать на меня.
Ей абсолютно на меня чихать.
Мною можно лишь дыры затыкать.
Перекладывать на меня всю ответственность.
Сваливать бремя.
Мать совсем не дорожила мной, и от осознания этого хотелось содрать с себя кожу живьем.
Родной матери на меня насрать.
Хотя мне и самому на себя насрать.
Зато мне очень дороги ребятишки, которые бо́льшую часть жизни провели, прячась под одеялом.
Дороги безмерно.
Нить, связывающая с младшими, объединяющая наши сердца, крепче любых цепей приковала меня к родительскому дому.
И держит на коротком поводке.
– Ну, убедилась? – одобрительно кивнул отец. – У парня все зашибись.
– Ничего подобного, Тедди, – умоляюще заговорила мама. – Только посмотри на него – он как будто не здесь, не с нами!
– Как – не с нами, если мы все сидим за одним столом?
– Речь о другом!
– Я могу идти? – спросил я, поочередно глядя на предков.
– Не ходил бы ты никуда, Джоуи. – Мама с тревогой закусила губу. – Оставайся дома.
– Твою налево, Мэри! – рявкнул отец. – Парень идет праздновать восемнадцатилетие, пусть оторвется хорошенько. Хрен ли ты прицепилась?
– Но я думаю…
– А ты не думай, – перебил папаша. – Это вообще не твое.
– Погоди! – окликнула меня мама на полпути к выходу. – Нам нужно сказать тебе еще кое-что важное.
Ноги словно приросли к полу. Не оборачиваясь, я замер в ожидании неизбежного.
Отец никогда не уходил в завязку без повода, и этот повод обычно выливался в «нам нужно сказать тебе кое-что важное».
Зажмурившись, я ждал, когда мир вокруг рухнет.
– У нас снова будет ребенок, – объявила мама.
Ну вот и все. Последние крупицы надежды разбились вдребезги.
– Поздравляю, – оцепенело выдавил я, направляясь к двери.
Хотя каждый шаг вел прочь из дома, новость о ребенке лишь закалила цепи, удерживающие меня в родных стенах.
Почва стремительно уходила из-под ног, лишая меня всякой опоры.
Этот день наконец настал.
Я достиг точки невозврата.
Исчерпал все свои ресурсы.
Полностью иссяк.
Я исчез.
Растворился.
Умер внутри.