Концерт был назначен на семь вечера. У Элен оставалась еще пара свободных часов. Чтобы побороть волнение, она старалась не думать о предстоящем вечере, но это давалось ей с трудом. Она несколько раз подходила к своему роялю, проигрывала партию снова и снова, пока пальцы не начинали заплетаться и спотыкаться о клавиши. Тогда она закрывала крышку и обещала себе больше не подходить, но проходило еще минут двадцать, и она возвращалась обратно.

– Ну что ты мечешься, как лев в клетке? Все у тебя получится, просто надо отпустить мысль, помнишь, как во время экзаменов, мы же всегда знали, что нужно отбросить учебники подальше и постараться ни о чем не думать.

Андрей в тот вечер оставался дома. Сначала Элен позвала его на концерт, Светлана успела внести его в список приглашенных гостей и закрепила за ним одно из мест в первом ряду подписью «муж Элен».

Но чем дальше Элен представляла себя на сцене, тем меньше ей хотелось ощущать присутствие Андрея в зале. Она не могла сказать ему это напрямую, тем более что даже для самой себя она не могла объяснить странное нежелание впускать мужа в свою «новообразовавшуюся» жизнь. Поэтому, сославшись на то, что не очень хорошо оставлять детей одних дома в декабре, когда вся квартира обвита рождественскими гирляндами, а они могут вспыхнуть в любой момент, она попросила его остаться дома.

«Они могут вспыхнуть в любой момент, но вообще-то их можно просто не включать», – усмехнулся про себя Андрей, но вслух ничего не сказал.

Он был вовсе не прочь никуда не идти. Последние недели он много проводил в офисе, несколько раз встречался с Люсьен, и встречи эти были для него энергозатратнее, чем разработки и запуск новых коллекций. Возможность остаться дома и провести ленивый вечер с детьми привлекала его больше, чем очередное увлечение жены. Он привык, что ее интересы меняются чаще, чем погода в летнем Петербурге. Он был свидетелем того, как в отчаянных попытках найти смысл своего существования она перепробовала уже многое: дизайн, шитье, литература, рисование. И вот теперь фортепиано. Хотя рояль поселился в их доме пару месяцев назад, Элен ежедневно тренировала свои пальцы и слух своих домочадцев. Андрей не очень любил фортепианную музыку. Даже не столько не любил, сколько не понимал ее, не чувствовал, она не вызывала в нем никаких внутренних колебаний. Но он замечал, как изменилась Элен, как новые знакомства вдохнули в нее жизнь, и эти ее перемены немного тушили его назревающее чувство вины.

В тот день, когда она подстриглась, он вернулся домой раньше обычного. Он не стал нарушать тишину дома звонком и, открыв дверь своим ключом, на цыпочках прошмыгнул в квартиру. Из детской доносились голоса. Элен и дети бурно спорили о чем-то, он осторожно заглянул в комнату и увидел, как она стоит у стола и помогает Мише переводить текст. Там было что-то про животных Африки. Андрей замер в дверном проеме.

– Ты можешь подробнее описать слона. Напиши про его хобот. Лиза, как по-французски будет «хобот»? Глянь в переводчике.

Все трое находились к нему спиной, и Андрей еще какое-то время оставался незамеченным.

Миша, сидя за столом у окна, что-то старательно стирал в тетради, Лиза сидела рядом и листала телефон в поисках хобота. А Элен… Элен стояла рядом, и во всем ее облике со спины было что-то новое, но что именно, Андрей сначала не мог уловить. Потом она поправила прядь волос рукой и внезапное озарение передернуло его тело. Он увидел, что привычная ему линия волос поднялась выше, чуть оголив плечи и шею. Он никогда не видел ее со стрижкой, ему даже показалось, что он никогда не видел ее шею сзади, словно до этого момента ее вовсе не существовало. Он удивился этой мысли, но удивление это было не из приятных. Он умудрился прожить с женщиной больше десяти лет и не подозревал, что сзади у нее тоже есть шея, красивая длинная шея, с маленькой родинкой справа, шея, прикрываемая то распущенными волосами, то длинным хвостом. Сама форма каре показалась ему до ужаса знакомой. Да, именно такую прическу носила Люсьен, его Люсьен, только волосы у нее темнее. Его охватило неприятное ощущение. Андрей, все так же едва дыша, стоял в дверном проеме.

– Трамп! – воскликнула Лиза, отложив телефон. – «Хобот» по-французски будет «трамп». – Она забавно кривлялась, имитируя французские носовые звуки.

– Трамп, – покатился со смеху Миша. – Получается, Дональд Хобот?

– Наверное, не «трамп», а «тромп». – Элен со свойственной ей педантичностью принялась перепроверять произношение.

– Нет, пусть будет Трамп! – по очереди кривлялись дети.

Тут Андрей не выдержал и издал хлюпающий смешок, Элен подняла глаза и, увидев в отражении окна мужа, обернулась.

– Андрей, боже мой! – воскликнула она. – Да я с тобой начну заикаться. Ты давно вернулся?

– Нет, я стою тут с начала хоботов, – улыбнулся он. – Ну, сколько хоботов у слона? Идите-ка сюда!

И дети наперегонки бросились ему на шею.

Она раздумывала, говорить ли ему о потере кольца. Лиза и Миша так беспечно дурачились, обступив отца с двух сторон, и все трое по очереди изображали то слона, то Трампа, что Элен решила отложить неприятную новость на потом, тем более что она никак не влияла на их жизнь. «Отсутствие кольца на пальце он, скорее всего, не заметит», думала она. Как, наверное, и новую стрижку. Однако Андрей, едва освободившись от детей, приобнял ее со словами:

– Тебе идет новая прическа!

– Правда? – Она смущенно повела рукой по краю волос. – Я думала, ты не заметишь…

– Ну что ты.

– А мама теперь настоящая француженка! – воскликнул Миша. – Да, мама? Ну-ка, скажи правильно «tro-ompe»! – и он снова залился смехом.

– Да нет, это все Светлана. Это ее рук дело.

– Она у тебя еще и стрижет?

– Нет, только идейно вдохновляет, она привела меня в салон.

– Она учит тебя французскому, прививает тебе свои взгляды, меняет твой имидж, боюсь, скоро она вытрясет из тебя все русское, что в тебе было.

– Ну и пусть! – решительно махнула рукой Элен. – Как будто нам есть что терять!

– Не стоит говорить так при детях, – шикнул Андрей и тут же пожалел, что перевел разговор в это русло.

– Я как-нибудь познакомлю вас, думаю, она тебе понравится.

– Несомненно, – покорно кивнул головой Андрей. Он не помнил ни одной подруги или приятельницы Элен, которая бы не вызывала в нем немедленное желание сбежать из комнаты. Неминуемое знакомство с ее новой пассией не вызывало в нем никакого интереса.

– Наверное, это произойдет очень скоро, на нашем декабрьском концерте. Ты же придешь на концерт?

– Да, конечно.

Теперь, спустя две недели, он был милостиво освобожден от ее выступления, и знакомство со Светланой отложилось на неопределенный срок.

Весь день Андрей наблюдал, как Элен мечется по дому. Она перебегала от рояля к зеркалу, собирала ноты, рассуждая вслух, стоит ли их брать с собой на выступление, если она и так знает «Гноссиенны» наизусть. Или же все-таки взять, вдруг она собьется, вдруг забудет. Ах, что же будет, если она все же собьется? Она поднимала на него свои большие глаза, в них синевою плескалась тревога… И он, уже не в силах терпеть ее напряжение, осторожно начал:

– Может быть, ну его, этот концерт? К чему столько нервов?

Она, как ошпаренная, бросила на него обиженный взгляд, и он уже жалел о том, что озвучил свои мысли.

– Как ты можешь поддерживать меня таким тоном? – Она чуть театрально хваталась за голову, словно хотела открутить ее и в отчаянии бросить на пол. – А вот Светлана – она всегда верит в меня. Она всегда говорит…

Дальше он уже не слушал. «А вот Светлана», «Светлана говорит»…

Ему казалось, что они купили пожизненную подписку на «Голос Светланы». «Voice of Svetlana» – так он прозвал ее про себя – стал новым рупором в жизни Элен.

Светлана поселилась в их доме невидимым «третьим лишним», и было странно, что Андрей до сих пор не знал даже, как она выглядит. Не то что бы это сильно его интересовало, скорее нет.

В шесть ноль пять она вышла из дома. Андрей проводил ее до двери, чмокнул в щеку и скрылся внутри. Черная машина такси уже ожидала ее на улице. «И почему она черная», подумалось ей. Неужели не было ни одной машины другого цвета?

– Вам помочь, мадам? – Навстречу вышел водитель, увидев, как она замешкалась и растерялась, не понимая, сесть ли ей спереди или сзади.

– Нет-нет, спасибо, не стоит, – ответила Элен, разглядывая при этом подол своего длинного красного платья, которое они купили со Светланой накануне, и думала, как бы ей сейчас так сгруппироваться, чтобы не зацепиться каблуком за край и сесть в машину. Гладкая шелковая ткань бесконечно струилась вниз, и чтобы шагнуть внутрь автомобиля, ей пришлось сильно приподнять ее. Наряд был явно не по погоде, и даже короткая шубка не согревала.

«Открытая спина не будет смотреться слишком вызывающе?» – спрашивала она у Светланы в примерочной, но та лишь качала головой: «Нет, в самый раз».

Теперь же отсутствие бюстгальтера (какой же бюстгальтер, когда спина абсолютно голая), было слишком явным. Успев продрогнуть за несколько секунд пребывания на улице, а может и просто от волнения, Элен чувствовала, как ее голые груди туго натягивают шелк платья, как слишком отчетливо прорисовываются соски, и она в душе уже ругала себя за то, что снова повелась на советы Светланы и что надо было взять другое платье, поскромнее, потеплее. Чего уж там, это же всего лишь маленькое рождественское мероприятие в школе языков, пусть и в большой школе языков, с нарядным залом, но кого она собралась там удивлять? Муж все равно остался дома, никаких свободных мужчин там не предвидится. Но нет же, «ты должна удивлять прежде всего себя», – твердила Светлана.

И Элен повиновалась. И ехала в такси, удивляя себя все больше и больше, в вечерних туфлях, растирая тело мехом, накинутым поверх платья. Ай да Светлана! Она все-таки заставила меня сделать это. Она все-таки уломала меня на участие в этой авантюре. Уломала, поломала, или же, наоборот, собрала по кусочкам.

Элен скользнула рукой под шубу и положила ее на грудь, запахнув при этом как можно сильнее мех, чтобы не было видно, как она всеми силами пытается скрыть свидетельства своего чрезмерного волнения. Но тепло руки не сильно-то согревало, грудь не сдавалась.

Она изредка кидала взгляд в зеркало дальнего вида со своего заднего сиденья, ей почему-то пришло в голову проверить, смотрит ли на нее водитель, не очень-то привлекательный мужчина средних лет с проседью в волосах и тонкими губами. Но он был слишком увлечен дорогой, хотя его взволнованная нарядная пассажирка вызывала в нем любопытство, но скорее как любопытство ко всякому необычному творению, чем интерес к женщине.

Хотя Элен выглядела чудесно, это отметил даже Андрей.

– Ну, ни пуха, – бросил он, закрывая за ней дверь.

– К черту! – коротко ответила она и вышла, а сама думала – «к черту всё».

Так и не перехватив ни единого взгляда водителя, Элен принялась смотреть в окно и пыталась не думать о концерте. За стеклом мелькал рождественский город.

Я живу здесь уже почти пять месяцев. Уже почти пять месяцев Париж мой дом. Сколько времени обычно нужно, чтобы почувствовать чужой город своим домом? Говорят, что нужно прожить все стадии эмиграции от очарования до отрицания, от отрицания до принятия. На какой ступени нахожусь я? Слишком много рутины было в первые месяцы, совершенно не до очарования, а теперь – как будто блаженство. На карте города все больше моих мест. Да что там моих. Наших. Наших со Светланой. Любимая кофейня, любимый магазин безделушек, даже свои стульчики в Люксембургском саду.

– Вот черт, – прервал ее мысли водитель, резко нажав на тормоз. Тело Элен дернулось вперед.

– Простите, мадам, здесь совершенно не умеют водить.

Нигде не умеют, мысленно ответила она ему, вспомнив, как часто ругался за рулем Андрей, когда они жили в Петербурге.

Таксист перестраивался в другой ряд, пытаясь объехать большую пробку. Где-то неподалеку нервно гудела скорая помощь.

«Не опоздать бы», испугалась Элен, но водитель словно прочитал ее тревоги и мастерски вырулил на свободный участок дороги. И дальше понеслось. Огни – огни – светофоры.

Когда они прибыли к Русскому дому, Элен второпях открыла дверь машины и бросилась на выход, словно наутек, хотя времени оставалось еще достаточно, чтобы слегка разыграться. Она совершенно забыла про ноты, что ютились у нее на коленях всю дорогу, и ее рывок взметнул их наружу, на улицу, она не успела ахнуть, как тонкие листочки разлетелись во все стороны и приземлились своим нотным лицом на мокрый асфальт.

Она с досадой принялась было их поднимать, но было поздно, влага асфальта мгновенно впиталась в бумагу, мелодия растеклась по листам. И это были уже не «Гноссиенны», а какая-то траурная мазня. Элен, неуклюже наклоняясь в своем длинном платье, собрала испорченную музыку – никогда не мусорить на улице учила ее мать, и теперь она учила этому своих детей и иногда Андрея, – и бросила в урну перед входом.