У меня не было детей. Мартин так хотел детей и постоянно говорил об этом. А мне было страшно. Я боялась, что наше независимое и эгоистичное существование разобьется о детские крики. Что круговорот из грязных пеленок, кормлений, стекающего по груди молока затянется, как петля на моей, как мне еще казалось, слишком девичей шее. Я боялась потерять ее, эту девичесть, словно она оставалась для меня своеобразной девственностью. Но он так хотел, так просил. Я вспоминала свою мать, ее подвисшую грудь и следы растяжек на боках. Вспоминала отца, который, видимо, был не в состоянии это терпеть, а потом спустя годы бесследно исчез из нашей жизни, и с тех пор я не видела его ни разу.

Я боялась, что именно в размножении, именно в детях, в этой «важнейшей» эволюционной функции человека кроется зло, разделяющее ДВОИХ, ложащееся между ними двойной сплошной.

– Вот представь, – сказал Мартин однажды за завтраком, – у тебя будет круглый-круглый живот, словно солнце.

Я стояла к нему спиной и заваривала чай, а он подошел сзади и обнял меня за плечи.

– Только представь, кто-то маленький будет бить ножкой, а потом кричать «мА-ма, мА-ма!».

– Кто-то будет кричать «мама», а ты в это время будешь на съемках, премьерах и приемах общаться с режиссерами и начинающими актрисками, – съязвила я.

– Ну что за глупости, ребенка мы всегда будем брать с собой.

– А как же твои домашние вечеринки и заседания твоего клуба любителей и создателей кино? Ребенок не вытерпит столько ног, рук и шума. А я уж и подавно.

– Ребенок – это отличный повод прекратить наши посиделки, станем образцово-показательной тихой семьей. Дадим уже наконец нашим соседям спокойно выспаться.

– А как же Изабель? Интересно, что она скажет на твою идею?

– Оставь ты уже в покое старушку Изабель, – рассмеялся Мартин, – будет помогать нам с воспитанием.

– Воспитанием чувств! – Я показала Мартину язык и села за стол.

Оставалось три таблетки, а значит осталось три дня. Я крутила в руках зеленую коробку с контрацептивами. Двадцать пять пустых ячеек и три целые напомнили мне лунки, по которым стреляют биатлонисты. Осталось три невыбитые мишени. А затем либо вновь броситься в гонку, либо надолго выйти из игры.

Наконец я сдалась. Я решила, что если он, Мартин, так хочет этого – пусть, хорошо. Пускай у меня растет живот, пускай будет нестерпимо больно, пускай начнутся бессонные ночи и сумбурные дни. Пусть. Я постараюсь все это вытерпеть, он же так хотел этого. Постепенно я даже свыклась с этой мыслью. Культурная журналистика потихоньку загибалась, и нужно было искать себя в новом направлении. Беременность и декрет я стала воспринимать как некий творческий отпуск. Мартин был счастлив как никогда.

В канун нового года, после трех лет совместной жизни, мы решили, что в последний раз напьемся и приступим к делу. На радостях он сообщил об этом своей маме. Я просила его не говорить никому, а уж маме тем более, мы не слишком ладили и нечасто общались. Эта новость еще не была новостью, она была лишь подготовкой к ней. Подготовкой к переходу в новое состояние, слишком личное и интимное, мне хотелось проживать его внутри себя, как сокровенную тайну. А Мартин хотел порадовать уже отчаявшуюся мать.

«О боже, ну наконец-то! – вскинула она вверх руки, услышав его новость. – Неужели я все-таки стану бабушкой?!»

– Сказать ей, что мы собираемся завести ребенка, сейчас равносильно тому, чтобы сказать, что «мы с Люсьен сейчас начнем трахаться на регулярной основе», – вспылила я. – Теперь каждый раз при встрече она будет разглядывать меня как в микроскоп, чтобы понять, плодотворно ли ты меня натрахал.

Я была еще не беременна, но от злости мне уже хотелось перевернуть весь посудный шкаф.

Я думала – завести ребенка проще простого: едва я перестану пить таблетки, и во мне заколосится новая жизнь. Когда через месяц красные капли вновь как ни в чем не бывало проступили на белье, я ощутила легкую горечь разочарования. Она была еще едва ощутима, с легким металлическим привкусом. Я дала природе второй шанс, и мы продолжили еще не привычную для нас жизнь с правильным режимом, почти без алкоголя и сигарет. Когда еще через месяц все повторилось, вкус металла во рту стал ощутимее.

«Нет повода переживать, ты абсолютно здорова, – говорила мне гинеколог, рассматривая результаты моих анализов. – Не все беременеют с первого раза. Такое частенько случается, тебе просто надо расслабиться и получать удовольствие от процесса!»

Однако чем дальше шло время, чем больше месяцев сменяло друг друга после нового года, тем больше процесс зачатия начинал походить на работу, на ответственное задание, с которым я никак не могла справиться. Я нервничала и злилась, гадая, что же с нами может быть не так. Масла в огонь подливала мать Мартина, при любом удобном случае она задавала мне вопрос: «Ну как идет дело? Вас уже можно поздравить?».

Однажды я разрыдалась прямо во время семейного ужина. Я уже не в силах была терпеть это давление. Мы сидели за большим обеденным столом в гостиной родительского дома. Оставалось вытерпеть лишь чай и с чувством выполненного долга идти домой. Мать Мартина, в прошлом фармацевт и экоактивистка, была помешана на травяном чае с ромашкой.

Я не сразу поняла, что у меня аллергия на ромашку. В самый первый раз, когда я пришла к ним в гости, уже через несколько глотков травяного настоя я почувствовала легкое щекотание в горле, оно стремительно усиливалось, я почти не могла дышать, горло словно сдавили изнутри. Я страшно испугалась, такое было со мной в первый раз. Отец Мартина выбежал из комнаты и вернулся через несколько секунд со стаканом воды и таблетками, он был потомственным врачом, уважаемым неврологом, он бы не дал мне умереть. Я не смогла удержаться и выдала Мартину вечером того дня, что его мать хотела, вероятно, меня отравить. «Ну ты и фантазерка, – возразил он мне. – Она, конечно, человек сложный, но точно не убийца, уж поверь, и еще живет с врачом. И к тому же очень ждет моего потомства».

Его мать действительно очень ждала внуков. После несчастного случая с ромашкой она стала заваривать неаллергенный, но очень пряный чабрец. Тем злосчастным вечером я уже допивала вторую чашку, как она начала издалека:

– Мартин, представь себе, кого я встретила тут на днях. Я стояла на кассе в супермаркете. И прямо передо мной суетливо выкладывал продукты мужчина, блондин в очках с мальчиком лет пяти. Я посмотрела сначала на мальчика, его лицо показалось мне страшно знакомым. – Она взмахнула чайником в воздухе. – Он все стрекотал о том, какую машинку хочет на день рождения. Такой чудесный малыш. Затем мужчина обернулся, и я застыла в изумлении. Это был Валентин, ты помнишь это имя? Твой одноклассник Валентин, ты сидел с ним всю начальную школу, а его мама звонила мне и жаловалась, что ты ставишь кляксы на его тетради. Ты помнишь?

Мартин задумался.

– Так вот, – возбужденно продолжала его мать, – мальчик, что стоял с ним рядом, это его сын, ну просто копия отца. У него уже есть сын, слышишь, Мартин? Но это ладно, через пару минут к нему подошла женщина. Его жена, судя по размеру живота, я поняла, что она вот-вот родит второго!

– Может, она просто толстая, мама, – перебил ее Мартин.

– Да нет же, что ты говоришь! Я расспросила их, они ждут девочку. Представляешь, у твоего одноклассника уже почти двое детей. – В ее голосе читался явный укор.

– Если бы у тебя было тоже двое детей, ты бы скидывала свою заботу не только на меня и перестала бы нас мучить!

Мартин взял мою руку под столом и крепко сжал ее, но я попыталась вырвать ее.

– Ну что ты! Я просто тоже очень хочу маленьких внучат и просто не понимаю, зачем вы так тянете. В чем там у вас проблема?

– Мама! – вскрикнул Мартин.

А я выдернула наконец свою руку и бросилась в уборную. Меня колотило от ярости, злости, обиды. Я стояла над раковиной и ревела в бегущую из крана воду.

Снаружи послышался шум, Мартин на повышенных тонах спорил с матерью, та возражала ему. Раздался легкий стук в дверь.

– Люсьен!

За дверью стоял отец. Он воспользовался спором сына и жены и незаметно вышел из гостиной.

– Люсьен, пойдем выйдем, прогуляемся, пока они спорят. Пусть Мартин пообщается со своей матерью.

Мы тихо выскользнули из дома и пошли по улице. Он взял меня под руку своей теплой морщинистой рукой.

– Не принимай близко к сердцу, она сложная женщина и говорит все что взбредет ей в голову. Мартин ее единственный сын, всю свою, как ей кажется, заботу она выливает на него. И вот теперь еще и на тебя.

От его теплых слов из меня вырвался всхлип.

– Но-но. – Он похлопал меня ладонью по спине. – Вот я сколько лет ее терплю. А тебе нужно просто расслабиться, просто откинуть мысль о ребенке на время. И все получится, всему свой час.

Я пыталась расслабиться и отвлечься. Я уходила в работу, хотя ее становилось все меньше. Наш раздел «Кино» объединили с «Литературой». Печатная версия «Le Cinema», выходившая раньше еженедельно, теперь стала ежеквартальной. Материалы уходили в онлайн. Все менялось, и это была всеобщая глобальная тенденция. Печатная пресса встала на путь исчезновения. Журнал и мы, его работники, жили с ощущением, что вот-вот разверзнутся небеса, поднимется гигантская волна и нас всех смоет, снесет из маленькой шлюпки привычной жизни, и выживет лишь тот, кто лучше всех плавает, лучше всех поддается течению.

У меня совершенно не осталось сил изучать течение. Когда через год и три месяца попыток зачать наконец хоть кого-нибудь я вновь почувствовала, как в привычные календарные дни из меня вновь струится кровь, я поняла, что все бесполезно. Мое тело работало, как заведенный механизм, как часы, каждый месяц с точностью до дня кровь свидетельствовала об очередном убийстве моей надежды стать матерью.

Я помню, как в беспамятстве схватила с полки над раковиной стеклянную фигурку с песком. Как я уже говорила, Мартин обожал форму песочных часов, у него их было много, так он медитировал – смотрел, как крупица за крупицей бежит время. «Так мне проще его заметить, когда я вижу его движение», – говорил он. Я схватила эти часы, у меня не было больше сил следить за временем, время напоминало мне о моей бездарности, часики тикали, песок бежал. Я схватила их и со всего маху швырнула в стенку над ванной. Стекло хрустнуло, и ярко-оранжевый песок разлетелся по ванне. Я не собиралась больше ждать, мне больше не понадобится время.

Мартин все больше отчуждался. Чем чаще мы спали, тем сильнее разматывался поводок. Как это ни парадоксально, наша близость отдаляла нас. Все больше времени он стал проводить на работе, наверное, чтобы не видеть мои немые укоры. Они все еще работали над «Камерой обскура», создание фильма осложнялось то финансовыми проблемами, то заболевал главный актер, то команда просто ждала нужной погоды и правильного света. Франсуа был перфекционист и работал старыми методами. И все никак не мог окончательно воплотить свои идеи.

Иногда Мартин брал меня на съемки, но я все чаще оставалась дома. И пока я ждала его, миллионы разных чувств сменяли друг друга, поочередно от любви, запыхавшейся желанием, до полного негодования, до ощущения отвращения за то, что он заставил меня сидеть и ждать его. Окно на кухне и окно в зале соединял длинный коридор, по которому я ходила, словно ток по проводам – от одного светила к другому, в надежде, что хоть где-нибудь зажжется свет – свет фар приближающегося автомобиля. И так могло длиться часами. Я перебегала туда-сюда, темп возрастал, и в этой бешеной пляске рождалась ненависть на него, себя, весь мир за то, что он привязал меня так крепко.

Его телефон все чаще приходил в движение. Мартин выключал звук, но я слышала его вибрацию, видела, как загорался экран – основной причиной его активности стала Леа. Малышка Леа быстро поняла, кто на площадке главный, и направила на него все свои чары и энергию. Она была настоящей Магдой, истинной Магдой, ей даже не надо было вживаться в роль. Она смотрела на меня невинным взглядом и отправляла Мартину нежные сообщения.

– Тебе тут твоя Магда письмо прислала! – кричала я ему через всю квартиру.

– А, ей нужны разъяснения по тексту, я ввожу ее в роль.

– Ты вводишь ее в роль, а меня водишь за нос! Я же вижу, как она жмется к тебе прямо у нас дома, ее буквально можно стаскивать с твоих коленок. А что творится в гримерных, на съемочной площадке – я даже не могу представить!

– Хватит, Люсьен, мне это надоело.

– Тебе надоело, но не надоело ли мне быть постоянной тенью?

– А тебе и не надо, выйди на солнце, проветрись наконец!

– Ты хочешь, чтобы я родила тебе ребенка, и при этом заставляешь меня чувствовать неуверенность и страх. Ты хочешь ребенка от меня, но проводишь все время с ней!

– Может, и не хочу.

Он сказал это тихо, но эти четыре слова прозвучали словно гром, словно выстрел. Я поняла, что это всё, что это конец. Окончательный конец. Это был нокдаун. Нокдаун, но не нокаут. Я словно лежала на поле боя, но могла еще пошевелиться, могла еще дергать ногами в предсмертных конвульсиях.

– Знаешь что! – выкрикнула я в ответ, хоть воздуха в груди оставалось все меньше, от обиды я теряла способность говорить, горло и грудь сжимались в спазме. – Тебе надо поторопиться с фильмом! Закончить уже наконец, а то годы идут, Леа может потерять товарный вид, юность не вечна, придется тебе снова искать Магду. Помоложе.

Я попала точно в цель. Съемки «Камеры» затянулись на годы, и Мартин страдал от этого. Это был самый долгий его проект, но в том не было его вины. Ему просто не везло.

Он ничего мне не ответил, лишь накинул пальто и хлопнул дверью. Я осталась дома одна. Я лежала поперек кровати и не могла пошевелиться. Внутри меня была пустота, снаружи тоже пустота. Я не знала, что делать дальше.

Спустя несколько недель нас ждало еще одно потрясение. Вадим, наш задумчивый мастер съемки, наш гений ракурсов и планов, трагически погиб. Мы узнали от его семьи, что он утонул. Как глупо и как нелепо. Он, силач с телом Аполлона, всегда с легкостью носил камеры и аппаратуру, а утонул, не справившись с волной, океан унес его за собой.

Мартин был убит горем, он потерял оператора, талантливого оператора, когда конец съемок уже почти виднелся на горизонте.

А я… Я потеряла друга. И из всех людей в их съемочной команде Вадим стал мне очень близок. Лишь с ним одним я могла разговаривать часами, и он понимал меня, возможно потому что мы говорили на одном языке, а может, мы просто похоже смотрели на мир.

В то утро, когда нам сообщили новость, за окном стоял густой туман. Я услышала из телефонного разговора Мартина, что что-то стряслось. А потом он включил громкую связь. Слезы градом покатились из глаз, я плакала по Вадиму, по себе, по своему так и не зачатому ребенку, по всему миру. Все, что накопилось за последние пару лет, хлынуло с бешеной силой.

Мартин метался по комнате, по квартире и от досады рвал на себе волосы. «Что мы теперь будем делать?» – причитал он.

И я злилась, слыша эти его слова, мне было горько и противно, что он плачет не по человеку, он плачет по своей так и не снятой картине.

С тех пор он все чаще выходил из дома и пропадал на студии, с друзьями в барах, черт знает где. Он возвращался поздно ночью, когда я уже спала, и тихо ложился на диване в зале. Потом ему было нужно уехать из Парижа на несколько дней по делам. В один из таких свободных майских дней Анна, коллега в редакции, сказала мне:

– Пойдем сегодня вечерком с нами в бар, потанцуем, тебе надо проветриться, а то ты уже совсем зеленая!

И мы пошли в «Хемингуэй», тот, что в отеле «Ритц». Мы танцевали ночь напролет и пили столько, сколько я уже давно не пила. Я начала с сухого мартини, потом мужчины, болтавшие за соседним столиком по-английски, угостили нас «Френч 75», потом был авторский коктейль бара с ромом, а дальше я не помню. Мы потеряли счет бокалам и времени. Гремела оглушительная музыка, и десяток извивающихся тел сплелись в одной танцевальной оргии. Я пила и кружилась, пытаясь вытравить из себя все печали последних лет.

Я приползла домой под утро, не помня, как оказалась в такси. Какое чудо, что я умудрилась приехать одна, да еще и по нужному адресу. Мне было жутко дурно, я с трудом добежала до туалета, и весь коктейль коктейлей, смешавшийся внутри меня накануне и тщательно взболтавшийся на танцполе, вырвался наружу.

Я стояла на коленках над унитазом и вдруг увидела, как по кафельному полу, медленно перебирая лапами, полз муравей, видимо уже травленный кем-то. Откуда только взялись эти твари в доме? Вероятно, их привезли с собой соседи. Не внушавшая доверия парочка только-только заселилась слева от нас. Мне хотелось прихлопнуть его каблуком босоножки, там как раз стерлась набойка, и каблук оголился, выпустив наружу железный штырь. Прихлопнуть эту гадкую ползающую тварь со всей силы, расколоть кафель. Но я не могла пошевелить рукой. Тело обмякло. Муравей уныло полз по неровному кафельному стыку. Этим тварям всегда кажется, что стыки сделаны специально для них, как ковровые дорожки. Из-под тумбы выполз второй. Они кружили по полу в хаотическом танце, как и мои мысли.

По телу бежал озноб, голова была готова расколоться вдребезги. Мне никогда не было так плохо. «Хорошо же развеялась», ругала я себя. Еще сутки я пролежала ничком в полном одиночестве.

Через день мне стало немного лучше. Голова уже не болела, однако меня продолжало кружить, то и дело к горлу подступала тошнота, но она уже не вырывалась наружу. Я зашла на кухню, открыла холодильник, и привычный запах любимого камамбера заставил меня захлопнуть дверцу. Я пыталась прислушаться к своему телу и вдруг отчетливо ощутила новое для меня чувство – не сильно выраженную, но неприятную тяжесть в тазу. У многих моих знакомых этот служило признаком начала месячных, но у меня они всегда протекали безболезненно. Да и не было их. Как будто давно не было. Я с ужасом схватила календарь – сегодня был пятый день задержки…

Я помчалась на первый этаж, в аптеку, в чем была, домашнее платье развевалось на ветру.

Фармацевт, милая девушка с кучеряшками настойчиво предлагала электронный тест.

– Вы сможете использовать его многократно, кроме того, он отражает показатель гормонов.

– Дайте мне обычный, самый что ни есть простой. – Мои руки дрожали, отсчитывая монеты.

Я понимала, что в текущем состоянии я даже не разберусь, как работает этот электронный агрегат. Мне хотелось просто поскорее пописать на полоску и увидеть линию. Просто линию. Одну линию.

Я взлетела обратно наверх и заперлась в туалете, словно прячась от свидетелей, хотя дом был пуст. Я зажала пальцами эту маленькую неудобную полоску, боясь уронить ее в унитаз. Через минуту на ней одна за другой появились две розовые линии.

Я ждала этот момент почти два года. Почти два года я сходила с ума каждый месяц. И теперь, когда Мартин был неизвестно где и я сама не понимала, хочу ли я еще чего-то, две розовые полоски предательски смотрели на меня перевернутым знаком «равно».

Я как тень ходила из угла в угол, не зная, что мне предпринять. Позвонить ли Мартину? Сообщить ли ему? Несколько дней перед его отъездом мы страшно ругались, а теперь во мне растет его ребенок. Я присела на диван в гостиной. Рука машинально подняла крышку его ноутбука, загорелся экран, и на нем возникла страница Телеграма. Наверное, он забыл ее закрыть. Или же никогда не закрывал. Я ни разу не брала его ноутбук. Кучи переписок шли столбиком друг за другом, кучи женских имен, я прокрутила колесико мыши: Леа, Изабель, Марта, Анна, Мария, Анна-Мария, Катрин, Марион, Эммануэль… Где-то среди них затесалась и я, Люсьен.

Я не знала, как дышать, как вдохнуть воздух, который не шел в легкие. Мой пульс разогнался в сумасшедшей гонке, я чувствовала, как колотится сердце. Оно вырывалось из груди, отбивало в висках, его стук заглушал все звуки. Я открыла самую последнюю переписку с Леа. Рука быстро проматывала диалог, а глаза успевали выхватить некоторые фразы. «Спасибо за прекрасные воспоминания» писал ей Мартин, «Доброе утро, моя Леа, то есть Магда».

МОЯ Леа! Мне казалось, я умру, что сердце разорвется гранатой внутри меня, когда я увидела одно из последних ее сообщений, где она писала: «Может, тебе и не стоит там уже пытаться? У нас получились бы гораздо более красивые дети и, уверена, быстрее!»

Я не стала читать его ответ, я боялась, что просто не выдержу этой правды. Я захлопнула ноутбук, и побежала в спальню. Там, за большой зеркальной дверью шкафа лежал мой старый чемодан, я почти не использовала его в эти годы, лишь пару раз, в отпуск. Он был слишком большой и неудобный. Я кинула в него с вешалок все вещи, которые у меня были, одежду, обувь, предметы гигиены, косметику, книги, журналы и документы. К счастью, у меня было не слишком-то много вещей. Я наспех оделась и вышла из дома.

Я уходила торопясь, как будто боялась, что он вернется раньше времени и застанет меня врасплох. Я не оставила никаких писем, никаких записок и объяснений, просто захлопнула дверь, благо ее не надо было закрывать, ключ остался на комоде в коридоре.

Я позвонила своей приятельнице Эмме и попросила приютить меня на несколько дней. Она согласилась без лишних вопросов. Я вытащила из телефона сим-карту, сломала ее и бросила в мусорный бак.

Я попала в самый час пик.

– Вы выходите на следующей? – чей-то локоть случайно толкнул меня в бок.

Вагон метро быстро наполнялся людьми. Они сновали туда-сюда, словно в муравейнике. Говорящие головы, завернутые кто во что: в плащи, платья, пиджаки и лохмотья.

– Вы не выходите на следующей?

Миллионы лиц, перетекающих одно в другое, сливающихся в один-единственный калейдоскоп историй, выдуманных и вынашиваемых, словно детей, которым никогда не суждено родиться. Я сидела и пролистывала эти главы, их было так много, но все об одном. Все они блуждали взглядами, то наводили, то отводили прицелы, но не для того, чтобы выстрелить, а для того, чтобы найти своего палача и сдаться, покорно сдаться. Они выстраивались в ряд на выходе из метро, с цветами и без, и вглядывались в лица выходящих, словно выбирали, кого взять, к кому подойти, кого подхватить. Я уезжала. Я уезжала от человека, который когда-то так же взял меня, я уезжала с ребенком, которого он когда-то так желал, а я так и не поняла, совпадут ли удары этого маленького сердца, что вот-вот начнет биться где-то внизу внутри меня, с моим пульсом.

Через пару дней, уже в квартире Эммы, я проснулась в ночи от того, что дождь звонко стучал по крыше, а я лежала на мокрой простыне. Я включила свет. Огромное красное пятно растеклось по белой ткани. Красные разводы линиями расходились по ногам. Я скомкала простыню и осторожно прокралась в ванную, я не хотела будить Эмму, я не хотела никаких слез, никаких сожалений и объяснений.

Еще через два дня Алан объявил о закрытии журнала. «Le Cinema» освобождал свой прекрасный светлый офис в центре Парижа. Мы получили выходные пособия, компенсацию за неиспользованный отпуск и остаток зарплаты за текущий месяц, набралась приличная сумма. Каждый по-своему раскрыл свой золотой парашют. Через знакомую я разыскала небольшую квартирку, которую собиралась снять через пару месяцев, когда она должна была освободиться. Я купила билеты в Грасс, а затем в Ниццу, в Сен-Жан-Кап-Ферра, сняла там жилье и улетела, оставив свое скромное имущество под присмотром моей доброй Эммы.