Она пыталась вспомнить потом, как вошла внутрь здания, не чувствуя пола под ногами. Нарядный холл был украшен венками из пуансеттии и хрустальными шарами, он встретил ее толпой разодетых тел. Они всё прибывали и прибывали, заполняя пространство щебетанием разговоров, ароматами на любой вкус – у нее сразу закололо в носу, шуршанием нарядов – тут и там мелькали платья, словно намечался не рождественский вечер эмигрантов, изучающих французский, а богемная вечеринка, бал-маскарад. Элен заметила, что почти все ее одногруппники пришли с семьями, и лишь она сиротливо озиралась по сторонам, пока не услышала где-то сбоку:

– Давайте вашу шубу сюда, мадам. – Старичок портье перевалился телом через широкую перекладину, отделявшую гардероб.

Она скинула шубку, оголив плечи, и в отражении большого зеркала мелькнула ее голая спина.

Элен покрутила в руках номерок – на серебристой глади было выгравировано 13. «Ну что за злой рок», подумала она и бросила его в сумочку, стараясь отгонять тревожные мысли и дышать в такт сердцу, как учила ее Светлана, что было сейчас совсем непросто, ибо сердце ее уже успело разогнаться так, что казалось, было заметно, как красный шелковый лоскут в районе левой груди с ускорением вздымается и опускается вниз.

Где сейчас Светлана? Она, должно быть уже здесь. Она непременно должна была уже прийти, проверить зал, «прогнать» всех участников.

– Бонжур, Элен! Роскошно выглядишь!

Она вздрогнула от прикосновения к своей голой спине и обернулась. Молодая парочка – самые юные студенты ее группы – стояли в обнимку и улыбались ей, Элен кивнула и протиснулась дальше по коридору, оглядываясь по сторонам в поисках Светланы.

Она подошла к залу, дверь была приоткрыта, и тонкая полоска света легла на пол. Она слышала голос, раздающийся изнутри. Это была Светлана, она методично повторяла на французском какой-то текст, затем останавливалась, и другие голоса вторили ей. Элен осторожно заглянула внутрь.

Ее одногруппницы репетировали на сцене юмореску, Светлана то и дело прерывала их, исправляя произношение, потом махнула рукой: «А, ну ладно, так будет даже смешнее!» – и отложила текст сценария в сторону. Три женщины средних лет в платьях с перьями, словно большие страусихи, выглядели комично даже без слов. «Кто-то же придумал этот цирк», – подумала Элен.

На контрасте со своими взрослыми студентками Светлана выглядела очень элегантно. Черное бархатное платье в пол с высоким горлом, но открытыми плечами делало ее миниатюрную фигуру еще стройнее и выше, хоть и стояла она на сцене босиком. Лодочки на каблуке ждали своего часа в стороне у подножия сцены.

Элен смотрела на нее, задыхаясь от восторга, она даже забыла, что ей страшно. Она решила, что ради нее, ради этой маленькой женщины в черном платье, женщины, что так верит в нее, в Элен, в вечно сомневающуюся трусиху Элен, которая едва сдала экзамен в музыкальной школе, ради нее она убьет всех демонов внутри себя, выйдет на сцену и укротит этот большой черный рояль.

– О, Элен, вот и ты, есть время немножко размяться! – Светлана чмокнула Элен в щеку и отпустила «страусих».

Увидев Элен, женщины в перьях покорно сошли со сцены. Внутри группы уже давно ходили разговоры о том, что Элен и Светлана общаются за пределами класса, и у некоторых это вызывало чувство детской ревности. Однако Светлана, по природе внимательная к деталям и чужим ощущениям, легко сглаживала все шероховатости отношений внутри группы, не выделяя на своих уроках никого, даже Элен, и при этом выделяя всех разом. Студенты любили ее, как первоклашки любят первую учительницу, если им, конечно, повезло.

Элен села за рояль. Банкетка оказалась холодной и чуть выше, чем требовалось, но Элен, стремясь поскорее снять напряжение, театрально взяла «ля» первой октавы – звук разлетелся по залу. Она выдохнула и заиграла. Пальцы, сначала тяжелые, чуть неуклюже побежали по клавишам: белая – аккорд – черная – белая – аккорд – белая – потихоньку взяли нужный темп, и понеслась музыка.

Когда она закончила играть, то почувствовала, как руки Светланы, все это время стоявшей чуть поодаль у нее за спиной, опустились ей на плечи. Она машинально выпрямила спину, вытянула позвоночник.

– Тс, расслабься, – прошептала Светлана где-то совсем рядом с ее ухом, едва касаясь губами мочки. – Я чувствую в тебе все 240 вольт, отпусти плечи, представь, что ты плывешь в воде, что она держит тебя, она берет на себя всю тяжесть твоих забот. Никакого напряжения, никакого электричества. Ты же в воде и не хочешь, чтобы тебя ударило током.

Светлана мягко провела руками по плечам Элен, та расслабила руки, и ей казалось, что еще немножко – и она растечется, как масло, которое забыли на солнечной кухне.

– Мне сыграть еще?

– Нет-нет, довольно, хватит, сейчас просто забудь обо всем и подумай, куда мы отправимся гулять после концерта. Думай только об этом, хорошо?

Начался концерт. Глухой голос конферансье доносился как будто откуда-то издалека, словно сидела она не во втором ряду, а в самом конце зала. Элен пыталась сосредоточиться и представить сегодняшний вечер уже после казни, но у нее не получалось. Звуки, долетавшие со сцены, возвращали ее обратно в реальность, вдавливали тело в спинку кресла, она почти не дышала. Странное неприятное ощущение, словно она находилась вне своего тела.

Когда объявили ее выход, Элен наконец выдохнула и резко встала. Ее рука в темноте зала как будто случайно поймала руку Светланы, та сжала холодную кисть Элен и едва слышно прошептала: «Ну давай! Все будет отлично! Кто не спрятался, я не виновата!» Она шла к сцене, не чувствуя ног, словно ноги, которые она передвигала с усилием, были уже не ее.

В зале полностью погасили свет, и только тонкая полоска прожектора, словно прицел, легла на рояль.

Она села, не спеша расправила платье на коленках. Пятый палец левой руки взял «фа» большой октавы. Она выдержала паузу, которой не было в нотах. Зачем-то замешкалась, словно была еще возможность улизнуть со сцены, не входить в вагон страшного поезда под именем «неизвестность». А затем понеслось.

Она вдруг заиграла. Это было похоже на сон. Ей так часто снилось, как она сидит за роялем в большом холодном зале и играет невпопад, но только сейчас пальцы разлетались по клавишам, словно кто-то иной управлял ее руками, они попадали куда было необходимо. Тише – громче. Педаль – звук растягивался по залу. Старый «Стейнвей» с податливой клавиатурой был полностью в ее власти. Спроси ее в тот момент, какая нота должна следовать дальше, она не ответила бы на этот вопрос. Она не знала, пальцы играли сами собой.

Тишина зала разбивалась аккордами, но она не думала про зал, она вспомнила почему-то грустное лицо главного героя фильма «Париж», где она впервые и услышала музыку Эрика Сати. Потом перед глазами возникло лицо Светланы, ее Светланы, для которой она сейчас и сидит здесь. Последний пассаж «Гноссиенн», торжественных и трагичных, как поминальная песня. Они как будто выбивались из атмосферы рождественской вечеринки, но Элен подняла руки, и зал, словно сдерживаемый до этого момента, прорвало аплодисментами. Она глубоко вдохнула, впервые за эти пару минут, и почувствовала, как груз, придавливающий ее грудь последний месяц, потихоньку отступает. Вот и все, казнь была недолгой, и она выжила. Можно переходить на следующий уровень.

Элен встала из-за рояля. Включили свет. Зал не смолкал, отзвуки аплодисментов волной прокатились по рядам. Она почувствовала рябь в глазах не то от яркого света, не то от волнения и осторожно, приподнимая край платья, сошла со сцены, почти на ощупь, не видя ничего перед собой – картинка перед глазами плыла, и только маленькая соленая капля замерла на краю ресниц, она смахнула ее тут же и уселась рядом со Светланой. Та обняла ее за талию и прошептала едва уловимое:

– Вот видишь! Это было божественно! Зал не дышал.

– Я тоже, – ответила Элен, и ее отпустило, плечи задрожали. – Я сделала это – шептала она, – я сделала, черт возьми! Я сделала это только благодаря тебе.

Она уткнулась носом в плечо Светланы. В зале снова погас свет, Элен могла плакать, уже не стесняясь быть замеченной. Светлана слегка гладила ее по голове, словно маленького ребенка, податливо свернувшегося калачиком в объятиях доброго родителя.

– Ну всё, всё, – повторяла она. – У тебя все получилось, ты победила саму себя. А это самый сложный противник. Ты чувствуешь запах победы? – Светлана чмокнула ее в макушку, потянулась за сумочкой, достала мандарин и принялась чистить его. Кисло-сладкий свежий аромат пронесся по ряду. Зрители зашевелились.

– Да, чувствую, – улыбнулась Элен и положила оранжевую дольку в рот.

– Как вовремя прошла твоя инициация, прямо под Рождество! Потом Новый год и новая жизнь с чувством абсолютного всемогущества.

Они так шушукались, пока остальные участники концерта сменяли друг друга на сцене. Подбадривая Элен, Светлана умудрялась негласно руководить выступлениями, она отмечала уже выступивших участников, искала глазами в темном зале каждого следующего, держала наготове тексты и речи, чтобы при случае поддержать выступающего.

К концу вечера, когда оставалось всего несколько номеров, ее сумочка затряслась в вибрации. Светлана отклонила звонок с неизвестного номера. Телефон вновь завибрировал, потом еще, пока наконец не пришло сообщение: «Перезвоните, это очень срочно». Совсем не вовремя, в зале возникла суматоха. Конферансье перепутал участников концерта, и группа с театральной постановкой раньше времени вышла на сцену. Светлана ловко отрегулировала очередность и нехотя вышла из зала.

Закончился номер в перьях, возрастные хохотушки сошли со цены, затем следующий. Светлана так и не вернулась в зал. Элен не сиделось, она то и дело оборачивалась в сторону прохода, но дверь оставалась неподвижной. Триумф недавней победы сменился тревогой. Ей вдруг стало очень холодно, голая спина неприятно касалась спинки кресла, шелковая ткань вновь натянулась на груди. На сцене пели и плясали, но она не могла разобрать, что это была за музыка. Она съежилась, обхватила плечи руками в попытках хоть немного согреться. Оставался последний номер.

Внезапный, едва уловимый щелчок двери заставил ее обернуться. По центральному проходу шла Светлана. Ее лицо, и без того бледное, в лучах огней казалось совсем безжизненным. Она молча опустилась в кресло рядом с Элен. Несколько секунд она сидела неподвижно, затем повернула голову, и ее отрешенный взгляд замер на лице Элен. Элен никогда не видела ее такой. Светлана, ее Светлана всегда искрилась жизнью, всегда веселая и озорная, она освещала собою все вокруг, она всегда знала, куда идти и что делать. Но сейчас она смотрела на нее пустым, ничего не выражающим взглядом, губы беззвучно зашевелились.

– Что-то случилось… – прошептала Элен, сбоку под левой грудью неприятно закололо, она поправила платье.

Это был не вопрос. Она уже твердо знала: что-то случилось. С самого утра она носила в себе это тревожное предчувствие. Типично русское суеверие, которое она всячески пыталась искоренить в себе, все еще крепко сидело в ней, везде и всюду она невольно искала знаки и объяснения происходящему. Так и в тот день. Сначала черное такси, затем номерок «13».

– Моя мать, – произнесла Светлана, но не успела окончить фразу.

В этот самый момент на сцене исполнили последний номер. Несколько залпов серпантиновых пушек, заранее расставленных по сцене и краям зала – и в воздухе закружился золотистый снег. «Vive la vent» – затрубили фанфары. Зал взревел радостным криком и аплодисментами.

– Моя мать умерла, – выдохнула Светлана и откинулась на спинке кресла.

Она лежала так неподвижно несколько минут, серпантин кружился в воздухе, опускался на ее лицо, волосы, черное бархатное платье, золотинки переливались на щеках, как искусственные слезы.

Подали шампанское. Официанты прикатили по центральному проходу изящные металлические тележки, нагруженные бокалами и фруктами. Бокалы тут же разлетелись по рукам… Нарядные участники концерта и их гости сбились в группки, шумно обсуждая концерт, итоги года и планы на следующий.

Праздник жизни набирал обороты, и на его фоне Светлана была похожа на красивую куклу, у которой внезапно сломался механизм. Она все еще сидела, утонув в кресле и устремив бледное лицо к потолку, пока гости, увлеченные рождественской атмосферой, казалось, совершенно забыли о существовании своего главного массовика-затейника.

Но Элен… Тяжелее всего сейчас было Элен. Она сидела возле Светланы, абсолютно сраженная горькой новостью. Ее недавний триумф, ее радость освобождения еще не успела как следует прижиться в груди и дать благодарные побеги, снова была вытеснена наружу. Еще не успев отойти от собственных слез радости, она была готова пустить новые реки уже по новому поводу.

Первый раз за время их общения они со Светланой менялись местами. Первый раз она должна была отбросить лик утешаемого и принять роль утешительницы.

– Света, Светлана… – Она легонько коснулась ее руки. – Давай выйдем отсюда. Тебе надо уехать?

Тело Светланы дернулось, она выпрямилась, смахнула с лица налипший серпантин и встала:

– Надо закончить праздник.

– Друзья, Светлана хотела бы… – взяла на себя инициативу Элен, но Светлана резко отдернула ее и, скинув туфли, босиком вышла к сцене.

– Друзья! Спасибо вам за чудесный праздник. – Она постаралась улыбнуться. – Вы просто нереальные молодцы, я очень горжусь вами! Joyeux Noël à tous![14]

Она стояла, вытянувшись по струнке, слегка покачивая рукой в такт своей речи, и было видно, как чуть дрожат ее губы, но она всеми силами не подавала виду и направилась к тележке с шампанским.

«Bonne année!»[15] – Она подняла бокал, и все зааплодировали и зазвенели бокалами.

– А теперь пойдем, – махнула Светлана рукой, подзывая Элен, когда погас свет, заиграла музыка и гости принялись танцевать. И они вышли из зала незамеченными, бесшумно затворив за собой дверь.

Они вышли из Русского дома в холодный вечер, плавно перетекающий в ночь. Из здания доносилась музыка, мелькали огни зала. Они шли молча, не обронив ни слова. Под ногами едва слышно поскрипывал снег.

Элен хотела задать вопрос, но не знала в каком порядке расставить слова, как спросить, да и что именно спрашивать. Светлана и раньше почти ничего не рассказывала ей про свою семью и личную жизнь. Держа в памяти свою первую попытку поддержать Светлану, еще там, в зале, и ее резкую реакцию, Элен не знала, как быть. Смена эмоций этого дня, словно синусовая тахикардия, окончательно лишила ее сил, и она просто покорно шла, сжимая руку подруги, ожидая, что та заговорит первая. Но Светлана продолжала молчать.

Когда они остановились на светофоре, Светлана наконец прервала молчание.

– Моя мать, – тихо произнесла она. – Так странно… Я все это время жила, словно она уже давно умерла. Мы почти не общались. Очень редко. Были сложности. Я, представляешь, даже почти не вспоминала про нее. А она, наверное, про меня. И вот теперь, сегодня, она умерла второй раз. Теперь уже по-настоящему. И я не знаю, как это осознать, что чувствовать. Я как будто не чувствую ничего. Пустота внутри. Абсолютная пустота. – Светлана подняла руку Элен и положила себе под грудь. – Элен почувствовала, как стучит сердце Светланы, спокойными мерными шагами оно продолжало свой привычный путь.

– Но раз сейчас меня наполняет пустота, значит, видимо, она его все-таки занимала? Занимала какое-то место во мне? А, как думаешь? – Ее речь, накаляемая каждым словом, постепенно перешла на крик, но он сорвался, и Светлана всхлипнула.

– Это же мама, – робко промолвила Элен.

– Занимала, значит, а теперь место освободилось. И потому пустота. Она никогда не любила меня и вот сегодня умерла. Умерла совсем, окончательно. В самый последний раз. Теперь уж по-настоящему.

Светлана произнесла это «умерла» несколько раз, словно не до конца веря собственным ушам.

– У нее были проблемы с алкоголем. И сердце. Сосед позвонил, сказал, что услышал грохот сверху, поднялся, выбил дверь. А там она. Лежит одна на кухне. И она ведь теперь никогда не расскажет мне, почему она меня не любила. Хотя чего уж, конечно, я знаю, почему. Она не любила меня, потому что я женщина. И она женщина. Вот и все. Вот и простое объяснение. Она повторяла мне часто, что мы, женщины, не можем быть друзьями, что мы должны смотреть в оба и быть всегда начеку. Она учила меня быть недоверчивой на собственном примере. Она сама не доверяла миру, не доверяла мне и учила меня не доверять ей. И я не доверяла. А сейчас она умерла. Вот и все.

Светлана достала из сумочки салфетку, тщательно стерла с губ остатки помады.

– Мне теперь надо ехать к ней туда. А мне так страшно.

– Хочешь, я поеду с тобой?

Светлана ничего не ответила. На светофоре уже давно поменялись огни, но они так и стояли у пешеходного перехода. Две женщины в вечерних платьях и туфлях, с наспех накинутыми шубками. Они уже не чувствовали ни холод, ни начинающуюся снежную морось. Две золушки, сбежавшие с бала, они стояли в обнимку на перекрестке двух авеню и плакали. Одна из них в этот вечер потеряла часть себя, вторая приобрела, они сплелись в едином плаче, и никакой принц уже не мог помочь им в этот вечер.