За неделю до концерта они обрезали ей волосы.

Она совершила свой ежедневный ритуал хорошей жены и матери и, едва проводив мужа и детей, стала быстро собираться. На часах было 9.15 утра. Ровно в 10 они должны были встретиться со Светланой на Рю-де-Риволи. Дорога туда занимала минут двадцать, не больше. Элен быстро оделась – тонкая голубая рубашка в полоску, заправленная в белые джинсы и замшевые кеды. Теперь уже не надо было тратить время на макияж, но вот только куда-то подевалось кольцо, она сняла его вчера вечером перед душем и положила на зеркальную полку над раковиной. Отсутствие кольца она заметила уже на выходе. Это было странное чувство, когда привычный до мельчайших деталей ежедневный порядок был нарушен – она взяла с комода ключи, и металлический брелок с фигуркой Эйфелевой башни не ударился, как обычно, о металл на ее пальце. Она взглянула на правую ладонь – безыменный палец был свободен, и только тоненькая полоска незагорелой кожи напоминала о ее статусе.

«Черт возьми», – прошипела Элен и посмотрела на часы.

9.37. Времени оставалось не так-то много, она запрыгала в ванную на носочках, не снимая обуви. Но кольца на полке не оказалось, она несколько раз передвинула флаконы и баночки, заглянула под раковину и вовнутрь – ничего.

Элен еще раз посмотрела на часы и на палец, махнула рукой и вышла из дома.

Светлана уже ждала ее у входа в салон.

– Ну наконец-то!

– Бежала как могла, пардон.

Элен действительно чуть запыхалась. К раскрасневшимся щекам прилипла белокурая прядь.

– Бонжур! – звонко поздоровалась Светлана, когда они вошли в ярко освещенный зал с контрастными фиолетовыми креслами.

– Пройдемте, вы по записи?

– Да-да, запись на имя Элен, – Светлана указала на подругу.

Элен сдержанно кивнула. Она еще боялась говорить по-французски, по правде говоря, ее французский был еще не слишком хорош, и, когда Светлана была рядом, она всегда делегировала ей роль говорящего.

– Ну что, мадемуазель, что бы вы хотели? – спросил высокий кучерявый брюнет, едва она села в кресло.

– Вообще-то мадам, – смущенно ответила Элен прикрывая безымянный палец правой руки, совсем забыв, что французы носят кольцо на левой.

– Пардон, мадам, какая жалость, – чуть преувеличенно прикрыл глаза ладонью парикмахер.

Девушки переглянулись.

– Все-таки приятно иногда побыть мадемуазель, – старательно проговорила на французском Элен.

– Приятно, – кивнула, проговорив на французском, Светлана и тихо добавила на русском: – Но только иногда.

Элен не услышала последнюю фразу, а парикмахер ее бы не понял.

– Итак, что будем делать? – повторил он вопрос.

– Я бы хотела подстричься, – Элен медленно, как на уроке, проговаривала фразу, она несколько раз тренировала этот разговор дома перед зеркалом, и теперь здесь, в присутствии своей учительницы, она словно сдавала зачет.

– Подрежем кончики? – спросил парикмахер, перебирая руками ее блестящие длинные волосы.

Она не поняла его и вопросительно посмотрела на Светлану, сидевшую совсем рядом.

– Он спросил тебя, хочешь ли ты отрезать кончики.

– О, нет, – замотала головой Элен, – отрежьте всё. – Tout, tout.

– Tout? – переспросил брюнет и перевел взгляд на Светлану, в надежде на то, что она развеет его предположения.

– Да, девушка хотела бы отрезать всё, короткое каре, понимаете?

– Решительная девушка! – пожал плечами парикмахер, он продолжал перебирать в руках пряди волос, не веря своим ушам, что сейчас придется пустить их наземь.

Элен смотрела на него в отражение зеркала. Он показался ей красивым, даже слишком. Слишком уж ухоженным для мужчины, которому интересны женщины. Его разговор со Светланой она поняла лишь частично.

– Давайте вот так, – он приподнял волосы чуть выше плеч. – Кстати, вы можете называть меня Антуан.

– Нет-нет, – замотала головой Элен. – Еще выше, Антуан, – и подмигнула Светлане.

– Ок, я понял.

– Ну прямо сцена из «Римских каникул», – засмеялась Светлана и достала из сумочки телефон.

– Улыбнись, мы должны запечатлеть этот момент. Падение длинных волос как падение Берлинской стены! Путь к свободе и объединению.

Когда работа была окончена, Антуан смахнул все отрезанные волосы с черной накидки, в которую была завернута Элен, и развернул ее кресло к зеркалу.

– Сам себя не похвалишь… По-моему, чудесно!

Элен медленно подняла глаза и взглянула на свое отражение. Это была она и не она одновременно. Густые светлые волосы спускались прядями чуть ниже подбородка, красиво обрамляя лицо. Она повернула голову в одну сторону, затем в другую. Линия шеи, освободившаяся в первый раз от волос, казалась еще длиннее и изящнее. Стрижка делала ее моложе, как будто вместе с волосами она отрезала несколько тяжелых лет.

– Это ее первый раз. Первая стрижка! – захлопала в ладоши Светлана, вскочив со своего кресла. – Вы только представьте – первый раз в жизни она подстригла волосы выше плеч!

– О, мам-ма миа, как мало вещей, которые можно сделать в первый раз, осталось в нашей жизни! – воскликнул Антуан.

– Это надо отметить!

– Прямо сейчас? – Элен посмотрела на часы. – Еще только одиннадцать.

– Ну и что? По бокальчику шампанского, как настоящие аристократки, – Светлана вопросительно склонила голову набок, в глазах заиграл озорной огонек.

«Да, авантюризма и аристократизма у Светланы не отнять. Как ей идет ее имя – Свет-лана, – думала Элен. – Ее свет такой яркий, что в самой темной комнате ты будешь искать солнечные очки, чтобы не ослепнуть. И быстрая, как лань, если уж что-то задумала – не догонишь».

Свет-лана, Свет-лана… Она мысленно проговорила это имя – язык несколько раз отскочил от зубов.

– Ты что-то говоришь? – заметила Светлана движения ее губ.

– Нет-нет, пойдем отмечать, если ты хочешь. Merci, Антуан. – Элен расплатилась, и они вышли из салона, держась за руки, как две школьницы-подружки.

– Ну и девчушки, мадам, мадмуазель… – с тоской в глазах покачал головой Антуан и принялся подметать белокурые пряди.

– Вообще-то я потеряла сегодня обручальное кольцо, – задумчиво начала Элен, перелистывая меню в поисках какой-нибудь закуски к шампанскому, которое только что принес официант.

Она вдруг вспомнила про свою потерю, и градус веселья немного упал. Это кольцо было ей особенно дорого, хотя дело было вовсе не в его цене. Они с Андреем купили его в небольшой ювелирной лавке за пару дней до свадьбы. Тоненькая полоска золота изящно смотрелась на ее маленькой руке и не выбивалась из их скромного бюджета вчерашних студентов. Потом он подарил ей много колец с камнями и без, своего производства и других популярных в обеспеченных кругах ювелирных фирм. Но это маленькое, самое первое она носила почти не снимая, надевая иногда сверху другое – более весомое Картье.

– Потеряла? – перепросила Светлана. – Так все и начинается, сначала теряешь кольцо, потом голову…

– Как же ее с тобой не потерять. Боже мой, я чувствую, как моя жизнь теперь несется со скоростью света. Да, Светлана, она несется с твоей скоростью. Ты бежишь где-то впереди, и я словно догоняю-догоняю-догоняю. Только вот кольцо закатилось куда-то. Как-то символично, что именно сейчас.

– Это всё глупости. – Светлана коснулась кончиками пальцев запотевшего бокала, пузырьки игриво бежали вверх.

– Глупости? Иногда вечером я ложусь спать и повторяю в памяти весь день. И он такой цельный и наполненный. Все предыдущие годы я словно не жила, я не чувствовала пульса своей жизни. Сплошные механические движения на повторе.

– Тебе ужасно идет эта стрижка. – Светлана пристально смотрела на Элен не моргая, и только рука медленно скользила по холодной глади бокала, пока не отчистила полностью запотевшее стекло.

– Ну, за тебя! – Она подняла бокал и поднесла его к бокалу Элен. Бокалы звонко поцеловались.

– За нас, – поправила ее Элен и сделала глоток игристого. Пузырьки приятно закололи во рту и побежали внутрь.

– Ты никогда ничего не рассказываешь мне про свою личную жизнь. Я не рассказываю тебе, потому что с тобой мне не хочется думать про нее. Но может ты хотела бы мне что-нибудь рассказать.

Элен начала осторожно. Этот вопрос крутился в ее голове уже давно, но она не осмеливалась озвучить его, теперь же шампанское разбегалось по венам и придавало ей смелости.

Светлана закрутила пальцами прядь волос.

– Знаешь, с одной стороны, мне нечем похвастаться. Вот прямо совсем. А с другой… – Она отпустила волосы, поднесла бокал к губам и сделала глоток. – С другой – что такое личная жизнь? Мы привыкли делить всё на части, на куски, словно наша жизнь – это пирог. Вот один кусок, он чуть суховат, здесь не хватило крема – это работа, хочется быстренько прожевать его, проглотить и идти к другому. Вот этот, такой аппетитный – это хобби, ну а с вишенкой – личная жизнь – самый сладкий и желанный. А нет, брось все эти куски под один миксер – вот она, вся жизнь, вся твоя, ВСЯ ТВОЯ личная или вся лично ТВОЯ. Когда я перестала разделять ее на части, мне стало спокойнее. Люди сознательно делят свою жизнь на отрезки, на графы, в каждой из которых в идеале надо поставить галочку. Но стоит лишь преобразовать таблицу и объединить колонки – все становится гораздо объемнее, каждый момент жизни. Я сижу утром с чашкой чая или кофе, кусок печенья, крошки которого остаются у меня на губах, шум за окном – это моя личная жизнь. Журнал или книга, которую я прочту, – это моя личная жизнь. Я спешу на работу, мы читаем вместе тексты, я проверяю ваши тетрадки – это тоже моя личная жизнь. Она моя. Лично моя. Каждую секунду. Мы встречаемся с тобой, болтаем и пьем утреннее шампанское – и ты тоже моя личная жизнь. Разве это не так? Разве это не прекрасно?

Пока Светлана говорила, Элен чувствовала, как в глазах закололо, будто шампанское, которое она потихоньку вливала внутрь себя, поднялось и окружило понемногу глазное яблоко, потом жидкость полностью заполнила глаза. Элен непроизвольно моргнула, и капли хлынули и потекли тонкой струей по щекам. Как хорошо, что к этому моменту она уже не красила глаза.

Она не помнила, когда плакала в последний раз и что заставляло ее так остро чувствовать жизнь. Законсервированные чувства годами хранились внутри ее тела и не имели возможности вырваться наружу. Она привыкла подавлять их.

– Послушай, почему ты делаешь это? – Элен быстро вытерла глаза, словно хотела вернуть слезы на место. – Почему ты возишься со мной? Я же вижу, сколько времени, внимания и усилий ты тратишь на мою жизнь. Я часто задаю себе вопрос: почему? Мне кажется, я мало что могу дать тебе взамен. Я мало что умею, я всего боюсь. Даже мой муж, мне кажется, часто считает меня высокомерной эгоисткой.

– Твой муж просто глупец. Или же у него недостаточно раскрыты глаза, ну ничего, мы раскроем. А вообще… Я не знаю.

Щеки Светланы пылали, она поднесла к лицу бокал и прижала еще холодное стекло к коже.

– Не знаю… Мне просто хорошо с тобой, с самой первой ноты. Какое-то необъяснимое умиротворение. Когда я первый раз услышала, как ты играешь, увидела, как двигаются твои руки, как ты улыбаешься, смущенно и по-детски, все это произвело какую-то реакцию, химическую или физическую, уж не знаю.

У меня никогда не было подруг. Была двоюродная сестра – мы играли вместе, но не то чтобы были очень близки, были одноклассницы, одногруппницы, приятельницы, коллеги по работе… Но никогда не было подруги.

Мы, женщины, рождаемся конкурентками, соперницами. Мы словно с первого дня друг другу враги. Нас так учат. В младенчестве мы конкурируем с матерью за внимание отца. Моя мать подсознательно чувствовала, что проигрывает мне в этом, и заранее невзлюбила меня. Мы конкурируем с сестрами за внимание родителей, бабушек, дедушек. Мы конкурируем за внимание мальчишек в классе, за внимание учителей, преподавателей, тренеров, начальника и коллег по работе. Даже в женской компании мы можем конкурировать с женщинами за внимание женщин.

Когда я увидела тебя, я почувствовала, что вот ЖЕНЩИНА, нам нечего делить и не за что конкурировать. Мы просто можем дарить друг другу тепло, в котором так нуждаемся обе. Женское тепло и понимание, материнское, сестринское, его не получишь от мужчин.