Наш дом, то есть дом Мартина, балансировал в двух состояниях: иногда мы выпадали из внешней жизни и запирались на несколько дней вдвоем в просторном светлом логове, вырываясь наружу лишь за пропитанием, а иногда квартира ломилась гостями и сотрясалась от топота ног.

Вскоре после моего переезда он познакомил меня со своей семьей. Его мать, «женщина с характером, которую, главное, не воспринимать всерьез», как он мне бегло сообщил перед встречей, мне не понравилась сразу. Я и не собиралась воспринимать ее всерьез. На ее коротенькую шею была насажена голова, с зачесанными вверх волосами, словно горшок с диковинным растением.

– Итак, Марти, это она? – спросила она с порога, и ее интонация проделала в воздухе такую петлю, что оставалось только подключить к этому жест указательным пальцем или направить прожектор. – Русская, правда?

Отец, скромно скрестивший руки за спиной, несколько смутился и попытался отстранить нас от этого риторического вопроса.

Он подошел ко мне и радостно пожал руку своими двумя. От его ладоней веяло каким-то теплом, они были иссечены мелкими полосками, морщинки тянулись от пальцев к ладоням куда-то вверх, словно реки. Его руки были похожи на руки простого человека, быть может, плотника. И сложно представить, как они, такие живые и человеческие, могли когда-либо сжимать сухие клешни его матери. Впрочем, любовь зла, любовь слепа, про это и говорил Набоков.

– Ох, ну, может, хоть в этот раз сделаешь меня бабушкой? Мартин? – продолжала она подчеркнуто театрально. – Все многочисленные предыдущие разы как-то провалились, а? – добавила она почти шепотом, словно специально для меня. Чтобы я как можно ярче представила себе эту вереницу предыдущих, и я представила.

Фантазии у меня было хоть отбавляй, она подкреплялась и подпитывалась его постоянными звонками и переписками. Я не позволяла себе взять в руки его телефон или откинуть крышку ноутбука, но я видела иногда, как на экране всплывали недвусмысленные сообщения, начинавшиеся неизменно «Мой дорогой Мартин…», «Мартин, любимый…» и подобными вольностями, причем приходили они с разных номеров.

«Это же только слова, всего лишь слова!» – неизменно отвечал он, словно отстаивая свою свободу.

Мы часто выходили вместе в свет, но было чувство, что он сторонится меня, старается не привлекать к своей личной жизни лишнего внимания, мне не хватало его публичного признания меня своей. Своей девушкой, женщиной, женой, кем угодно, но своей.

Однажды я высказалась, не сдержалась, привела ему все примеры, все имена и ситуации, на что он вышел из себя. Громко и очень резко, я в первый раз видела его таким, он кричал мне:

«Это моя жизнь! Мне здесь не нужен следователь! Мы не для этого начали жить вместе!»

Я выбежала из дома как ошпаренная, я неслась по ступенькам с седьмого этажа, перескакивая их и спотыкаясь, я вылетела наружу, как пробка из шампанского, и долго бесцельно бродила по городу, в слезах, не зная, что мне делать и куда идти. За время жизни с Мартином я понемногу теряла контакты, я словно растворялась в его жизни, я забывала, что такое жить самой. Эти ситуации периодически повторялись. Обычно через час или два он звонил мне и просил вернуться. Я возвращалась. Громкие ссоры порождали не менее громкие примирения. Мы лежали в постели, он нежно гладил меня по голове, но страх трещиной расползался по моей жизни.