Я переехала к нему через полгода наших жарких встреч. Я попалась на удочку, как золотая рыбка. Как муха, я угодила в паутину. Я шла на съедение со счастливой улыбкой на лице. Все мои детские принципы, моя шкала ценностей, во главе которой была свобода, от чувств разлетелась в пух и прах. Первый раз за двадцать три года жизни я поняла, что такое чувствовать. Чувствовать себя, свое тело, мир вокруг, каждое мгновение, я словно вышла из глубокого сна, отошла от наркоза, в котором находилась всю сознательную жизнь.

Наша жизнь была настоящим творческим союзом, мы понимали друг друга без слов. Мы любили одни и те же книги, упивались одной и той же музыкой, наслаждались одним и тем же кино. Он научил меня разбираться в вине и гастрономии. Он многому меня научил.

– Знаешь, в моей холостяцкой берлоге уже давно не хватает женской руки, – сказал как-то Мартин шутливым тоном за чашкой чая.

Весна была в самом разгаре. Яркое солнце освещало умытые после дождя улочки.

– У меня две руки, но есть ли среди них женская? – ответила я.

Спустя несколько дней два больших чемодана, набитые одеждой и книгами, перекочевали из небольшой квартирки, которую я уже несколько лет снимала у знакомой, в его просторные апартаменты. Нет, они вовсе не нуждались в женских руках. Квартира была светлой и свежей, несмотря на то что казалась несколько пустой. Минимум мебели. Возле камина в гостиной лежали пушистый ковер и несколько подушек. Сверху по стене тянулся длинный стеллаж с книгами и пластинками.

– Пустовато, да? – спросил он меня. – Когда я разводился с женой, я позволил ей забрать все, что она сочтет нужным. Как видишь, она вынесла даже мебель. Но зато теперь тут полно пространства.

– Ты любил ее? – воспользовалась я моментом.

– Мебель? – спросил Мартин и засмеялся.

Он старательно избегал всяких разговоров о своих прошлых отношениях, а меня раздирали любопытство, неуверенность и страх. Да, страх постепенно стал моей верной тенью. Я понимала, что разница в величине опыта объясняется объективной разницей в возрасте. Но я видела, что его всю жизнь окружали женщины, везде и всюду, он мастерски с ними дружил, он так подбирал слова, общаясь с ними, словно каждая из них была уникальна. В этом был его дар. Дать каждой почувствовать свою уникальность, не переходя при этом границы. А меня трясло при мысли, что я могу стать одной из них, просто одной из череды, из вереницы, из шеренги, не первая и не последняя, где-то посередине. Это же только слова, смеялся он, только слова!

Однажды я спросила его как бы невзначай, как бы между делом. Я спросила то, чего спрашивать не следовало, я понимаю это сейчас, но тогда… Тогда я была еще глупой девчонкой, едва начавшей первые серьезные отношения. «Сколько женщин у тебя было до меня?» – Я крутилась на стуле возле рабочего стола. Я озвучила этот вопрос, что всплывал в моей голове с первого дня нашего знакомства. Я ждала ответ и не ждала одновременно. На такой вопрос заведомо не могло быть правильного ответа. Он должен был сказать что-то нейтральное, отшутиться. Он отшутился, но наши представления о шутках отличались.

«Пятьдесят», – коротко бросил он, продолжая прыгать пальцами по клавиатуре.

«Пятьдесят? – переспросила я, кресло резко остановилось, не пройдя круг – я схватилась рукой за стол. – А я, получается, пятьдесят первая?»

Он рассмеялся, не поднимая на меня глаз, все продолжая набирать какой-то текст.

«Ну а что ты хочешь услышать, когда задаешь такие вопросы?»

Что я хотела услышать? Я хотела услышать что угодно, но не то, что я пятьдесят первая. Я замолкла, уставившись в одну точку. Я вспомнила, как когда-то листала в сети его фотографии, и там действительно набралось бы несколько десятков женских лиц, неужели он спал с каждой из них, неужели каждую целовал?!

«Ну-ну, хватит дуться! Что за глупости, ты у меня первая и единственная, слышишь!» И он брал меня в охапку и уносил на ковер в гостиной.

Дальше следовало несколько дней полной гармонии. Казалось, днями напролет мы могли не выходить на улицу, я отправляла редактору сообщение, что мне нездоровится, и работала из дома. Мы валялись на полу и смотрели, как танцуют языки пламени в камине, он подкидывал дрова, искры вздымались вверх, обдавая нас жаром. Было много вина, сыра и оливок, Мартин потрясающе готовил. В жарком дурмане огней и вкусов мы сочиняли новые слова и образы, у меня рождались идеи статей, у него – сценарные повороты. Я читала ему Набокова в оригинале, на русском, и он говорил, какой это смешной и сложный язык, повторял словосочетания, передразнивал, но просил меня читать снова и снова.

Он все еще работал над сценарием для «Камеры обскура».

– Представь себе, – он крутил в руке песочные часы, – если перенести действие в настоящее время. Магда будет вчерашней школьницей, провалившей экзамены. Горн – модный художник, а-ля Бэнкси, а Кречмар – искусствовед, пишущий для умного глянца, прямо как ты. И вот это троица образует любовный треугольник с острыми углами.

– Я не хотела бы оказаться на месте Кречмара. Его все-таки застрелили. Хотя он сам виноват, нечего было вообще ввязываться в историю с этой лживой девицей.

– Просто ему надо было успеть выстрелить первым. Чтобы не оказаться застреленной Люсьен, – он пристально посмотрел на меня и сделал паузу, – всегда стреляй первой.

Так говорил Мартин. Но сам он тоже не успел выстрелить первым.

Судьба фильма висела на волоске. Национальное бюро кинематографистов сначала забраковало идею и наотрез отказалось финансировать проект. Сейчас не время снимать фильмы по русскоязычным произведениям, говорили они в кулуарах, хотя официальной отказ объяснялся то нехваткой бюджета, то техническими неурядицами. Мартин слепо верил в проект, и все свободное время от рутинной работы на телепередачах, для которых он писал сценарии, он посвящал прорисовке персонажей, сюжетных линий и построению диалогов. Режиссером фильма должен был стать его близкий друг еще с университетских времен – Франсуа, с которым они уже реализовали несколько успешных проектов. Веселый Франсуа, легкий на подъем, азартный и готовый к любым приключениям. За продюсирование отвечала Изабель. Она училась когда-то с ними на три курса младше. Экстравагантная брюнетка с пышной грудью и осиной талией, она мечтала стать актрисой, но так и не найдя своего места под солнцем камеры, занялась кинематографической прозой – поиском финансирования, продвижением и всеми на свете организационными вопросами. Она была дамой с милым кукольным лицом и железной хваткой. Глядя на то, как они воркуют с Мартином, как он хватает ее за мягкий локоть, я гадала, спал ли он когда-нибудь с ней.

Эта компания часто проводила время у нас дома, то есть у Мартина дома. Стал ли за эти годы этот дом моим? Я сомневалась. Они пили вино, много курили, обсуждали будущий фильм, читали вслух зарисовки сценария, строили планы и мечтали. Я закурила вместе с ними. Мне было весело и интересно, я уже несколько лет писала про кино, но смотрела на него как бы снаружи, взглядом хоть и искушенного, но зрителя. Теперь же я была внутри этого котла кинопроизводства.

Франсуа относился ко мне по-отечески тепло. «Люси», «о моя маленькая Люси» – обращался он ко мне. Мы спорили о Годаре и влиянии новой волны на мировой кинематограф, читали сценарий Мартина по ролям, и Франсуа, невысокий и крепко сложенный, с длинной челкой набок и серьгой в ухе, декламировал речи, напечатанные Мартином на листе бумаги, и то и дело театрально восклицал:

«О Мартин, это же просто гениально! Плохая школьница Магда из неблагополучной семьи! Любительница взрослых мужчин и красного цвета!»

Они создавали кино о лжи и похоти, ослепляющей героя, о любви, которая оказалась иллюзией и ловушкой. Они поместили действие в современность и хотели разыграть полноценный триллер, развернув историю не в Берлине, как это было у Набокова, а на парижский манер.

Изабель меня недолюбливала и смотрела как будто свысока. Я прощала ей это, она была старше меня на десять лет, и главное оружие женщины (как мне тогда казалось) – молодость – в ее случае уже начинало давать осечки.

Однажды она пришла к нам домой, возбужденная и разогретая по пути глотком коньяка, и бросила с порога:

– У меня хорошие новости! Я хотела позвонить тебе, Мартин, но решила воспользоваться поводом обрадовать тебя при личной встрече!

– Ну что там, не тяни! – Мартин заботливо снимал с нее пальто, придерживая за руку, пока она расстегивала свой сапог на длинном тонком каблуке. Я смотрела, как он держит ее пальцы в своей ладони, и мне хотелось плюнуть и отвернуться. Всякий раз она искала возможность вступить с ним в какой-нибудь маленький физический контакт, как бы невзначай, как бы случайно и обязательно на моих глазах.

– Я нашла спонсоров! Небольшая, но очень перспективная молодая кинокомпания! Они специализируются на артхаусном кино, их заинтересовала идея! Пятьдесят процентов финансирования они возьмут на себя, на остальные пятьдесят уговорят Нацбюро, у них есть там свои люди.

– Да что ты! Изабель! – Мартин вскинул руки к небесам, хотя в его случае это было к потолку, и издал рев победителя. Ему вторил визг Изабель, она скакала поочередно на каждой из своих ног, обтянутых кожаными штанами, и тянула к нему свои руки.

– Бог мой, как это здорово! – сказала я.

– Но есть одно условие! – прервала гогот Изабель. – Они хотят, чтобы роли исполнялись неизвестными актерами, ни одного замелькавшего имени, совершенно новые свежие лица.

– Это проще простого, – развел руками Мартин, – молодых актеров сейчас просто пруд пруди, каждый год из Драматической консерватории[10] как из печки вылетают десятки свежеиспеченных артистов, еще столько же с Курсов Флоран[11], я уже не говорю про мелкие частные лавочки. Устроим грандиозный смотр.

– На роль Магды и Гора молодые, может быть, и подойдут, но вот Кречмар не то что бы сильно молод, – возразила Изабель.

– И с Кречмаром разберемся, не переживай! Ну что, девушки! – Мартин наконец вспомнил и про мое присутствие на его празднике жизни. – Думаю, это повод открыть шампанское! А, Люсьен, как ты на это смотришь?

– С энтузиазмом и покорностью! – ответила я и отправилась за бокалами.

– Хорошо, но только одну бутылку. Не больше! – согласилась Изабель, глядя на часы. – У меня сегодня еще встреча!

И она последовала за мной на кухню.

Мартин поставил пластинку. Пока мы пили шампанское, заедая шпинатным пирогом, оставшимся с завтрака, Изабель рассказала, что у нее на примете есть опытный оператор. Она работала с ним уже пару раз, Вадим, с русскими корнями и уникальным, по ее словам, взглядом.

Итак, начало было положено.