Мы часто пытались работать рядом. Садились на диван каждый со своим ноутбуком на коленях. Мы сидели так близко, что я чувствовала запах его лосьона – он никогда не надевал рубашку дома – голый торс, свободный от любого давления.

Мы сидели рядом, и я часто не могла выдавить из себя ни слова. Его пальцы безжалостно отстукивали на клавиатуре очередной вальс сцен, он не задумывался ни на минуту. Слова, реплики и фразы, ремарки и описания текли из-под его голых рук, он зачерпывал их, словно пловец волны. А я не могла. Я сидела и слушала. Этот аккомпанемент убивал мои мысли, я не могла написать ни строчки, ни слова. Язык ополчился против меня, и я уже была не способна его победить. Пальцы набирали предложение для очередной статьи – первое предложение на белом фоне компьютерного листа – и я стирала его. Набирала – и снова пыталась поменять слова местами, разместить, как фигуры на шахматной доске – затем читала, и палец снова яростно падал на DELETE. Строка за строкой, буква за буквой убегали в небытие, туда, где им и было место. Туда, куда и должны отправляться слова, лишенные жизни.

Наше внутреннее пространство, наша совместная жизнь потихоньку пожирала меня. Я выходила в офис редакции, как и раньше посещала просмотры и фестивали. Присутствуя в журналистской тусовке физически, мысленно я уже неслась домой. Туда, где были он и еще десяток людей из его команды. Он обожал устраивать домашние брифинги, и теперь вечерами у нас собирались не только Франсуа и Изабель, но и другие участники будущей съемочной команды.

Мы познакомились с Вадимом, в один из вечеров Изабель привела его к нам, держа за руку, как ребенка. Он, немного скромный, с большими серыми глазами, молча рассматривал квартиру, словно искал нужный вид и ракурс. Мы быстро нашли общий язык, тем более что он у нас был действительно общий – мы разговаривали с ним на русском. В Париже у меня были русскоязычные друзья, даже не друзья, а скорее приятели, но все равно основным языком общения оставался французский. И мне остро не хватало практики на родном языке, поэтому я вцепилась в эту дружбу как в спасательный круг. Мы частенько сидели с Вадимом в полутьме гостиной и болтали, пока Мартин и остальные кинотворцы обсуждали детали работы, актеров и актрис. Я сидела с Вадимом, но мой взгляд был нацелен на Мартина, я наблюдала, как он флиртует с Изабель, с какими-то ассистентками, помощницами режиссера, гримершами. Зачем они все собирались у нас дома? Ему нравилось это чувство маленький киностудии на дому, где он, официально сценарист, на деле был серым кардиналом, теневым режиссером, активно участвующим во всех процессах.

Когда пришло время кастинга, кучи каталогов из агентств, листовок и просто распечатанных фотографий заполнили наш дом. Электронные каталоги лиц Мартин не воспринимал. Отовсюду на меня смотрели лица разных типажей и красок. Я садилась завтракать, а на столе, как игральные карты, уже лежали женские лики. Мартин раскладывал пасьянс. Мартин искал Магду. Искал внимательно, долго и дотошно. Мы пересмотрели кучу снимков, десятки самых разных лиц, разных губ, глаз и причесок. Это были девушки разных рас, комплекций и фототипов. Мы перестали смотреть кино по вечерам, а лишь вглядывались в лица, пытались оживить их, до одурения въедливо и придирчиво, пока они не начали приходить ко мне в кошмарах.

– Это все не то! – восклицал Мартин. – Как много красивых девушек, но мне нужен типаж! Нужно сочетание свежей красоты, наглости и нотки подлости. – Ты могла бы подойти на эту роль, – он брал меня за руку, – в тебе есть красота и наглость, но подлости в тебе нет, нет ни грамма лжи в твоем взгляде.

Наконец он нашел ее. Он нашел свою Магду. Мартин вытянул фотографию, словно карту из колоды, это была новая пачка снимков, которую только-только доставила ему Изабель. Он вытянул карточку – даму пик. Когда я увидела ее – темно-зеленые глаза, небольшой, чуть вздернутый нос, яркая линия губ изогнута в холодной улыбке, белое лицо обрамлялось копной темно-русых волос – я поняла, что поиск окончен. Он не успел сказать мне ни слова, я все поняла. Она была идеальной Магдой. Легкий румянец на щеках подчеркивал прелесть юности, но в глазах горел странный огонек, холодный свет, как будто в глубине ее души был спрятан маленький дьявол, глаза ее были не добры.

– Думаю, вот этой подойдет красный цвет, там же все будет строиться на символике красного, символике ада. Что скажешь, Люсьен? – Мартин крутил в руках фотографию.

– Она идеальна, – ответила я, сгребла со стола лица менее удачливых актрис и бросила их в мусор.

Ее звали Леа. Леа Бертье. Она только закончила какие-то актерские курсы и понемногу играла в небольшом театре. Она тоже вошла в наш дом, смело и почти без стука. Ей было двадцать лет, она стала первой девушкой, да и вообще первым человеком в нашей творческой компании, кто был моложе меня.

Как только Мартин, Франсуа и Изабель отыскали всех героев своей истории, начались бесконечные репетиции, поиск локаций, реквизита, первые съемки. Мартин допоздна пропадал на съемочных площадках, а затем уже в ночи вся компания от актеров до реквизиторов и хлопушек перетекала к нам домой. Я смотрела на эту толпу и удивлялась, сколько человек способна вместить квартира. Они готовы были веселиться ночь напролет, обсуждать успехи и провалы предыдущего дня и чертить планы следующего. Малышка Леа расхаживала по комнате с бокалом в руках, цокая по паркету. Мартин менял пластинки. Иногда к нам поднимался сосед с нижнего этажа – интеллигентнейший мужчина с седыми висками и вежливо просил убавить громкость. Я была с ним солидарна – с утра меня всегда ждал ранний подъем и офис редакции, Алан по-прежнему не терпел опозданий. Конечно, я нервничала, злилась, обижалась, но что я могла сделать? Этот дом стал таким задолго до меня.

Однажды они притащили с собой пистолет, маленький черный браунинг. Я была уже дома, когда Мартин позвонил в дверь. Я не знала, что они вновь придут всем своим кинообъединением, и только что вышла из душа, закрутив волосы полотенцем, как тюрбан. Я планировала лечь спать пораньше.

– Эге-гей, а вот и мы! – раскинул руки Мартин, едва переступив порог, и еще десяток пар ног последовали за ним по проторенной дорожке.

– Салют, Люсьен, – подмигнула мне Леа, с интересом разглядывая полотенце на моей голове. Она шла смело и самоуверенно, абсолютно чувствуя себя у нас как дома.

– Ты ни за что не угадаешь, что у меня в кармане, – хитро подмигнул Мартин и взял мою руку.

– Часы, песочные часы, что же еще ты можешь таскать в кармане?

– А вот и нет, – и он положил мою руку в свой карман.

Мои пальцы ощутили холод металла, я попыталась обхватить обтекаемый гладкий предмет, нащупала тонкий выступ, и рука от неожиданности отпрянула назад.

– Что это, Мартин? Это пистолет? – прошептала я.

– Это настоящий браунинг! Малыш – его так и называют «бейби», посмотри он совсем крошечный, едва помещается в ладони. – Мартин вытащил пистолет и пытался положить мне на ладонь, но я резко выдернула кисть, так что он чуть не упал на пол.

– Ну что ты боишься? Он не заряжен.

– Откуда у тебя пистолет?

– Наш реквизитор, Бертран, принес сегодня на площадку, это пистолет его деда, столько лет, а как сохранился, ни одной царапины.

Мартин любовно крутил браунинг в руках.

– Мы будем использовать его на съемках. Как думаешь, подойдет?

– Подойдет-подойдет, главное не перепутайте патроны.

Мартин навел ствол пистолета на гостиную, где уже расположились «гости», и издал детский «пуф».

– Убери его пока, давай не будем играться с оружием, – попросила я его. В его руках пистолет выглядел как-то неумело и неестественно.

– Ладно-ладно, не боись! – он чмокнул меня в губы и положил браунинг на комод в прихожей.

Несколько раз за вечер киношники примеряли пистолет, игрались и дурачились, направляя его друг на друга. Леа театрально выкрикивала «ах» и падала на диван как подстреленная.

Я вспомнила почему-то про закон Чехова: если в первом акте на стене висит ружье, то во втором или третьем оно обязательно должно выстрелить.

Я чувствовала, что пистолет обязательно выстрелит. Вот он и выстрелил.