То интервью так и не вышло. Мне чудом удалось выкрутиться, сочинить редактору душераздирающую историю о том, как мсье Долан не смог прийти на встречу из-за внезапно свалившихся дел.

Спустя время мы сотни раз устраивали импровизированные интервью прямо в постели. Я даже записывала их на диктофон. Колкие каверзные вопросы, не менее каверзные ответы. Мартин не раз говорил, смеясь, что из меня вышел бы отличный судебный дознаватель. Я улыбалась в ответ и кивала, мне не хотелось рассказывать ему, что в тот день я прочувствовала на себе, что имел в виду мой любимый Жан-Поль Сартр, говоря об экзистенции. Когда балансируешь на тонкой грани, словно над пропастью, когда малейшее неловкое движение, и ты навсегда улетишь вниз.

В тот вечер, в кафе, ничего не произошло. Я вырвалась из его рук после нескольких минут оцепенения и бросилась бежать. Шел дождь, но я не слышала, как капли отскакивают от зонтов случайных прохожих. Я видела, как замшевые туфли, словно губка, вбирали влагу. Но ничего не слышала. Ни шум ливня, ни тормозящий за спиной автомобиль.

– Эй, черт возьми, смотри на дорогу, идиотка! – прокричала чья-то высунувшаяся из машины голова. Я слышала только тихий отзвук этого крика – сердце бешено било в груди, стук отдавал в виски. Внутри меня стучал целый оркестр, и это лишь ускоряло бег.

И я не знала, бежать ли мне домой или дальше наматывать круги по безымянным улицам, пожелтевшим паркам и площадям. Иногда казалось, что это я стою, а город проносится мимо меня с бешеной скоростью, словно частицы калейдоскопа в руках у маленького мальчика – мальчика, который сочинил этот город, а этот день – всего лишь его кошмарный сон, его странная фантазия.

Ноги несли меня из переулка в переулок, попадая из одного двора в другой. По тротуарам семенили ботинки и сапоги, прикрывались зонтами. С волос стекали холодные струи, но я не могла ни обернуться, ни остановиться. Меня гнал необъяснимый страх. Холодная вода помогала потушить маленький пожар, разраставшийся внутри, захватывающий все новые и новые территории.

Казалось, этот бег будет длиться вечно. Но желтый мокрый лист клена неудачно лег под ногу и я опустилась на землю, как поезд, сошедший с рельсов. Промокшее пальто мгновенно прилипло к спине. Дождь с неба все сыпал, сыпал, сыпал, как будто миллионы людей плакали по моему утраченному покою. Черт знает сколько времени я пролежала на мостовой. Как это было прекрасно – смотреть на капли, летящие сверху вниз. Они шлепались на лицо, на глаза, заполняли их, словно чаши, и было непонятно, дождь ли это или слезы. В тот момент две эти жидкости смешались до однородности, которую даже самый опытный химик не смог бы вновь разделить. Они словно проходили сквозь меня, скатывались по спине. Холод уже начал сковывать тело, но не было ни малейшего желания пошевелиться.

– Эй, с вами все в порядке? Она вообще жива? – надо мной возникли две фигуры. Парень потянул меня за руку. – Что с вами? Давайте я помогу.

Девушка вынула из кармана бумажную салфетку, протянула мне.

– Вам нужен врач?

– Нет-нет, все в порядке. Все хорошо, я просто смотрела на дождь. – Я поднялась на ноги, стряхнула воду с подола пальто.

Они смотрели на меня с недоверием и вопросом.

– Мы поможем вам добраться до дома. Куда вам нужно? – Девушка достала телефон.

– Нет, не стоит. Спасибо. Я живу совсем недалеко.

И я оставила их в дождливой темноте.

Им наверное казалось, что они спасли меня. В каком-то смысле это было так, спасли по крайней мере от переохлаждения. Но знали ли эти двое, какое мгновение они прервали.

Момент бесконечной свободы, когда можно лежать в центре города прямо на мостовой и смотреть на город, на небо, на огни фонарей, разбросанные по улицам, на мир так, как на него смотрит ребенок – снизу вверх, когда все кажется в десятки раз больше и красивее.

Я пришла домой, скинула пальто, обувь, одежду, белье и все-все остальное. Хотелось смыть с себя весь прожитый день, но сил дойти до ванной не было. Тело рухнуло на постель.

На закрытые глаза сквозь сон посыпался песок. Крупица за крупицей заполняли глазные впадины, скатывались на переносицу, бежали по щекам, заполняли углубления губ и ноздри. Я вдыхала их, и они бежали дальше, в самую глубь, и опускаясь наконец в легкие, песок нестерпимо начинал щекотать грудь и живот прямо внутри, я кашляла и просыпалась. Светящиеся цифры электронных часов мигали 2:00. Затем 5:00, потом 7:30. Я просыпалась и снова ныряла словно в бесконечно пополняемую песочницу. И по новой. Тело раскалялось и горело, песок, заполнявший меня, словно был призван погасить пожар.

Я проснулась, лежа на диване абсолютно голая – одеяло валялось на полу недалеко от дивана. Сквозь тонкие занавески проникал легкий свет. За ту неделю солнце, должно быть, выглянуло в первый раз. Город за окном проживал новый день, его многоголосие влетало в щель приоткрытого окна. Я попыталась встать. Голова раскалывалась на миллион частей, в то утро я была той самой старухой-процентщицей. «Преступление и наказание» вот уже второй месяц занимало верхнюю строчку в стопке книг на прикроватной тумбе, я все никак не могла дочитать его до конца. «Довести роман до конца, как это, наверное, грустно» – проскользнула в голове мысль. В ответ насмешливо брякнул телефон.

«Ты придешь сегодня?» – краем глаза я успела выцепить ползущие по экрану буквы.

Это был Макс. Фотограф из соседнего глянца. Мы встречались время от времени в его студии. Он фотографировал меня, мы валялись среди светоотражателей и объективов. Вспышки его камеры были ярче наших встреч. С ним хорошо было молчать под музыку – в его студии стояли проигрыватель и большая полка с богатой коллекцией пластинок 1960–2000-х. От The Beatles, Abba, Леонарда Коэна до Depeche Mode, Radiohead и Massive Attack. Мы просто ложились на деревянный пол, я закрывала глаза и уплывала в небытие. Он лежал где-то рядом, нет, не со мной, просто рядом. Несколько раз он пытался сократить дистанцию. Я слышала, как скрипнул пол под его спиной, когда она боязливо подвинулась ко мне.

Я остановила его. Мне не нужен был любовник по нужде. Мне вообще не нужен был любовник. Мне просто нравилось быть с ним в тишине музыки, бездумно, бессмысленно. Кто-то ходил в СПА, кто-то на йогу, а я иногда приходила к нему. Наверное, покончить с ним я не могла, так же как с Достоевским. Но если последний заставлял меня погружаться в беспробудную меланхоличную задумчивость, то с Максом я могла бы окончательно разучиться думать. Он шутил над моделями, с которыми работал и с которыми, вероятно, спал, смеялся над редакторами. Я смеялась вместе с ним.

Я не приду сегодня. Я не приду больше никогда. Наверное, пора наконец завершить эти бессмысленные блуждания, пора дочитать Достоевского. Потом снова взяться за Набокова.

«Извини, Макс, сегодня не получится, завтра тоже. Полный завал».

Взяться за Набокова… Как странно, ведь он мне тоже всегда нравился. Я дочитывала «Камеру обскура» еще будучи студенткой, прямо в метро, десятки тел нависали надо мной, мяли страницы, где-то сбоку стояла пожилая мадам, с другой стороны афроамериканка, судя по формам, где-то на шестом месяце беременности. Но мне было не встать, не оторваться от места, от места в вагоне, чтобы не потерять место в книге. Интерес превысил угрызения совести. Под стук колес поезда раздался итоговый выстрел Магды. Мучилась ли она от угрызений хоть раз? Меня поразила абсолютная кинематографичность романа, каждая глава была прописана так, словно это сцена, будто Набоков заведомо писал роман-сценарий.

«Выглядишь совсем как Магда», – я вспомнила слова Мартина, брошенные как бы невзначай. Магде было 16. Мне 23. В расчетливости и искушенной жестокости мне было до нее как до Луны.

Тело противилось, но я все-таки заставила себя встать, и утешало лишь то, что в тот день мне не нужно было никуда выходить. Я расправила шторы, город снаружи жил как ни в чем не бывало. В булочной как всегда собралась толпа за свежими багетами. Столики в кафе были застланы утренними газетами. Я открыла окно пошире, закутавшись в занавеску, солнце пылало небывалым для конца октября жаром, или же это меня слегка лихорадило. В любом случае, в этой квартире у меня никогда не было градусника, только термометр за окном, но он сломался еще прошлым летом, застыв на отметке в плюс 35.

В кафе напротив за стеклом сидел мужчина, погрузившись в чтение каких-то бумаг, которые заполнили весь стол. Я вгляделась в необычный предмет, что стоял рядом с его чашкой. Возможно, это была небольшая перечница или солонка причудливой гитарообразной формы, этакая перевернутая бесконечность. Он поднял ее и направил песочный поток прямо себе в чашку. Значит всего лишь сахар. Он струился мелкими песчинками, мужчина терпеливо ждал, отсчитывая около двух ложек белого песка, затем тщательно размешал густой напиток. В какой-то момент он, будто почувствовав, что за ним следят, оторвался от бумаг и чашки и поднял глаза. Я тотчас отскочила от окна, сердце бешено стучало внутри не то от испуга, не то от злости на саму себя. О да, журналисту нужна фантазия, но когда она начинает выходить за пределы профессиональной жизни и включаться в личную, ты становишься похожа на параноика и замечаешь повсюду совпадения, знаки и символы.

Какая глупая нелепость, нелепая глупость свалилась вчера на мою голову. Наверное, надо было доползти до кухни, заварить очень крепкий чай, чтобы вытравить из себя этот неопознанный вирус, эту заразу неизвестного происхождения.

Накинув футболку, я села проверять почту в надежде, что из редакции не пришло новых заданий – мне еще было чем заняться. Две мини-рецензии, кинообзор на следующую неделю. Нужно было еще сочинить письмо редактору о несостоявшемся интервью с Доланом, звонить не хотелось, он очень не любил отказы.

Я было погрузилась в киноновинки недели, набирала названия фильмов в поисковике, но вдруг пальцы перестали слушаться меня и застучали в поисковой строке «МАРТИН ДОЛАН. ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ». Гугл тотчас выдал десятки ссылок и столько же изображений. Я ткнула в первую попавшуюся картинку. Он стоял с бокалом в руке на каком-то светском мероприятии. Под руку его держала женщина в светлом коктейльном платье. Вторая ее рука поправляла блестящие каштановые волосы, струящиеся по плечам. Красивая, очень ухоженная, чуть за тридцать. Наверное, это была жена. Мне сразу стало как-то неприятно, как-то холодно. Нужно было наконец встать, одеться. Поставить чайник на плиту, но вместо этого палец продолжал щелкать по картинкам. Вот еще одна – Мартин на отдыхе где-то в тепле, рядом эта же женщина, но уже в купальнике. Без одежды она казалась еще лучше. Я быстро прищелкнула. Затем следовали фотографии со съемочных площадок, с премьер, с показов, с кинофестивалей. Там были миллионы снимков, и он всегда с разными женщинами. Жена-брюнетка, какая-то рыжая, блондинки. Его повсюду окружали женщины. Всех цветов и мастей. И он отлично вписывался в их антураж, словно единственный покупатель в огромной оранжерее. Снимки – как ворох разноцветных листьев – проносились перед глазами, палец зажал клавишу перемотки.

Стоп. Хватит. Что за бред.

Разум наконец пересилил интерес. Я усилием воли захлопнула крышку ноутбука.