Спустя пару дней я шла в редакцию «Le Cinema», заставляя себя забыть, убеждая себя в том, что это была лишь пьяная галлюцинация на голодный желудок. По пути меня нагнала Эмма, коллега из рекламного отдела, и защебетала про последние новости, о том, что к новому году штат планируют резко сократить.
– Ну это не новость, – отвечала ей я. – Они уже год как рассуждают об оптимизации нашего «культурного» предприятия. И я совсем не удивлюсь, если отделы кино, музыки, литературы и прочего высокоинтеллектуального мусора уберут за нерентабельностью. Но не волнуйся, ботинки и портсигары точно останутся, должны же читатели хоть как-то проводить свой досуг.
Эмма лишь всхлипывала и пожимала плечами. Едва мы успели подойти к зданию редакции, меня окликнул знакомый голос:
– Люсьен! – Темноволосый мужчина в серой куртке подошел к нам и протянул мне сверток. – Ты оставила свои перчатки.
– Мсье Долан? – От неожиданности я остановилась, хлопая глазами.
– Не придуривайся! – хитро улыбнулся он. – Или это был вызов? Перчатки…
Он сделал шаг вперед, и мне показалось, что меня вдавили в стену, что я прижата и полностью обездвижена.
– Мсье Долан, – повторила я в полном замешательстве, – но когда мы успели перейти на «ты»? – Ужас и возмущение наконец слились в одну струю, которая не очень решительно выплеснулась из меня.
– Ладно, Люси, увидимся на планерке, не опаздывай! – махнула рукой Эмма и ускорила шаг.
Прежде чем дернуть дверь, она несколько раз обернулась. Я чувствовала ее странный, недоумевающий взгляд. Не знаю, что ее так удивило. То ли то, что меня было можно уличить в связи с мужчиной, то ли то, что мужчина этот был знаменитым сценаристом. Хотя могла ли она узнать его, она, сидящая меж кремов, шляп и сумок рекламного отдела? Мы знаем поименно и в лицо актеров, режиссеров, иногда продюсеров. Сценаристы же, серые кардиналы, оказываются за кадром, их лица растворены между строк. Хотя Мартин, частый герой французской светской хроники, был скорее исключением.
– Не придуривайся, – повторил он и вновь протянул мне сверток.
Необъяснимый холод вновь опустился мне на плечи, я вспомнила, как мокрая ткань пальто облепила мою спину в тот вечер, и неловко поправила воротник.
– Вы могли позвонить. Как вы вообще узнали, что сегодня я приду в редакцию в это время? Я могла прийти раньше или опоздать.
– Методом проб и ошибок, – хитро улыбнулся Мартин, – вчера я не угадал. И откуда в тебе столько упрямства? Неужели ты всегда сохраняешь высокий стиль общения после таких поцелуев.
Щеки вспыхнули, я выдернула сверток с перчатками из его рук и зашагала к зданию редакции. Противоречивые чувства раздирали меня на части. Я не могла понять, зачем ему вдруг понадобилось караулить меня тут. И неужели я выгляжу такой идиоткой, что со мной можно вот так просто играться и шутить?
– Подожди! Ну подожди же! Подожди-те! Так лучше? Люсьен!
– Мсье Долан. – Тут, кажется, меня осенило. – Если вы беспокоитесь по поводу интервью – не волнуйтесь. Я, конечно, могла бы написать прекрасный очерк по мотивам проведенного с вами вечера в кафе, но обещаю вам, что воздержусь, и не единого слова не выйдет из-под моего пера. Мы просто всё забудем, и всё. Я уже сказала редактору, что интервью не состоялось.
– Какая глупость, – усмехнулся он. – Вы можете написать все что угодно и даже приукрасить детали. Вышел бы первоклассный сенсационный материал. Маньяк-сценарист после творческого краха набросился на юную журналистку.
– Думаю, не стоит. Спасибо за перчатки. Забудем всё. До свидания.
Черт возьми, журналистам должны доплачивать за вредность. Никогда не знаешь, на кого нарвешься и чем это закончится.
– Люсьен, простите меня, я и сам не могу понять, что происходит. Все вокруг разрушается, да еще эта осень. – Он зачерпнул ногой лежащую на тротуаре кучку желтых листьев, они взметнулись вверх, закружились, расправив крылья, словно им дали последнюю возможность полететь. – Я, наверное, чудовищно вас обидел, я не знаю, как это вышло. Обычно со мной такого не бывает.
Со мной тоже.
– Сегодня вечером у моего знакомого галериста открывается выставка. Приезжает любопытная бельгийская художница. Мне кажется, вам бы понравилось. Рю-де-ла-Пэ, дом три. 19.00.
Он говорил что-то еще. Но я уже не слышала. Тяжелая деревянная дверь захлопнулась, оставив позади человека в серой куртке и осень.
Всего за один вечер этот человек разрубил на части уютный мир, выстраиваемый мною – кирпич за кирпичом – годами. Мою крепость, которая защищала от наплыва ненужных ощущений, которая помогала всегда оставаться на плаву. Почти все мои приятельницы и коллеги как минимум раз в год, обычно по осени, цепляли одну и ту же заразу – вирус разочарования, отчаяния, ощущения своей ненужности и непригодности. Все это было последствием расторжения очередной неудачной связи, которая каждый раз обещала стать главной и последней. Они запирались в ванной, посещали психоаналитиков, устраивали шумные девичники, где обличали свои последние несостоявшиеся идеалы. Ни одна из них никогда бы не призналась, что втайне все они испытывали извращенный кайф, кайф мазохиста. Мне было искренне жаль их. Но в то же время так любопытно наблюдать за тем, что было мне так чуждо.
К 23 годам я была уже закоренелой нигилисткой. Недоверие ни к кому, неверие ни во что были надежным фундаментом моей жизни. Так же как умение держать людей на расстоянии. Я была твердо убеждена, что ничто никогда не способно заставить меня мучиться так, как мучилась моя мать. Она винила себя в том, что не дала мне счастливое детство, и одновременно меня за то, что я (как ей казалось) не дала ей второй шанс построить свою личную жизнь заново. Мне было жалко ее, хоть мы почти не общались. Последний разговор по телефону наконец растащил извечные многоточия на четкие точки. Когда она снова как бы невзначай подчеркнула, что именно из-за меня у нее не складывались отношения с мужчинами и карьера, я не выдержала: «Если бы сдала меня в приют, все были бы гораздо счастливее, и ты, и твои мужчины, и я! Уж поверь». Мелкая дробь телефонных гудков. Разговор она заканчивала нажатием одной кнопки. С тех пор мы поняли, что нам проще писать друг другу сообщения. Привет – как дела – хорошо – у меня тоже – я рада. Короткие дежурные фразы служили подтверждением того, что мы еще живы.
Когда я зашла в редакцию, Эмма переговаривалась с менеджером по продажам и развитию. Увидев меня, она отложила свою папку.
– Люсьен, все в порядке? У тебя такое лицо… – Она не успела договорить.
– В полном. В полном обратном порядке, – пробормотала я и проскочила на свое рабочее место. У меня не было привычки изливать душу. Точнее – в этом не было необходимости. Но в тот день у меня впервые возникло чувство, что где-то посередине груди повесили гирю, которая тяжелела при каждом вдохе и выдохе.
Рю-де-ла-Пэ. Как быть? Быть или не быть? Я сидела за своим неудобным рабочим столом, то и дело задевая его острый край. Если бы Гамлет знал ответ на этот вопрос, Шекспир не вошел бы в историю. Быть или не быть? Черт возьми, зачем мне все это надо? Я совершенно не знала этого человека, а он манил меня и отталкивал одновременно. Они же пишут очередные сценарии, играют со словами, ищут образы и прототипы. Рю де ла Пэ. Рука моя самозабвенно водила карандашом по листу бумаги, вырисовывала причудливые цветы, они всё заполняли и заполняли белоснежное поле, зима превращалась в лето. Еще немного, и поляна начнет выходить за пределы листа прямо на белоснежный глянцевый стол.
– Люси, – за спиной возникла фигура редактора отдела. – Что тут у тебя? – Он удивленно покосился на стол, на котором красовались едва появившиеся карандашные бутоны.
– Да так. – Палец принялся стирать взбунтовавшуюся природу. – Никак название для текста не выходит. – Может, вообще оставить без названия, а? Или так и напишем. «Бунюэль. Без названия».
– Люси, выручай. Назавтра нужен текст в рубрику «Галерея». Целая полоса, а Мария заболела совсем не вовремя. Это срочно, чертовски срочно. Есть хоть какие-нибудь идеи?
– Нет. Нет. Нет! – вырвалось у меня. Руки невольно схватились за край стола, словно я ожидала, что меня начнут насильно вытаскивать из-за него. – К тому же у меня Бунюэль.
– Бунюэль подождет. – Ален посмотрел на меня серьезно, даже строго. Такой взгляд всегда означал, что спорить почти бесполезно. – Просмотри списки мероприятий на сегодня. В общем, придумай что-нибудь. Это очень важно!
– Ален, ну ты же знаешь, я совершенно ничего не понимаю в изобразительном искусстве. Ни-че-го. Кино, литература, ну музыка – еще куда ни шло. Но живопись и прочее – не мое.
– Люсьен, что за демагогия? Какая кому разница, понимаешь ты или нет? У нас горит целая полоса. Нужен текст. Ты же не вчера сюда попала.
– Поставьте рекламу, у вас же десятки рекламодателей, всегда найдется пара хороших фотографий на целый разворот.
– Во-первых, ты прекрасно знаешь, что наши рекламодатели никогда не платят вперед. А во-вторых, мы еще пока что занимаемся культурой. По крайней мере, в ближайшие месяцы точно. И в раздел «Галерея» нам нужен текст. Фотографии тоже неплохо, но нужен текст! – Его маленькая голова на тоненькой шее слегка затряслась, и это был верный знак, что он начинает по-настоящему злиться.
Наверное, я чаще других порождала сейсмическую активность в его теле. И он сам не раз признавался, что держит меня только потому, что я почти единственная, кто еще не разучился писать. Не то чтобы мне нравилось выводить его из себя, но занятие культурой в последнее время слишком меняло курс моей привычной жизни.
«Просмотри списки мероприятий на сегодня». Ясное дело, что это был невольный заговор против меня, заговор космического масштаба. Рю-де-ла-Пэ. Какое еще мероприятие можно было найти?
Я вышла из редакции без десяти пять.
В шесть пятьдесят пять я стояла у входа в галерею. Щуплый портье преградил мне путь:
– Девушка, это закрытая выставка, покажите мне ваше приглашение.
– У меня нет приглашения, хотя пригласил меня сюда мсье Долан. Знаете такого?
В ответ парень лишь пожал плечами:
– Вас нет в списке, ничем не могу вам помочь.
Следы приглашения, данного немногим раньше, все еще отливали синевой на запястье.
– И зря не знаете. Очень неплохой сценарист. Вы же смотрите кино?
Портье бросил на меня беглый взгляд, но не ответил.
Я чувствовала себя ребенком, который пытается проскочить на мероприятие для взрослых. Узкие плечи загородили стеклянную дверь. За ней словно рыбы в тесном аквариуме метались люди. Не очень-то и хотелось пополнять их ряды. Вдруг показался Долан. Я увидела его со спины. Левая рука опустилась в карман полуспортивного пиджака и извлекла оттуда маленький гитарообразный предмет. Часы. Он покрутил их в руках. Было видно, как быстро песчинки ускользали в воронку времени.
– Вот, кстати, и он, – равнодушно сказала я портье. Тот тихо вздохнул, но вновь не ответил мне. Было видно, что он жутко замерз, стоя на выходе весь вечер, и с радостью бы растворился в кишащей толпе разодетых тел.
Наконец Мартин обернулся и, заметив меня, выскочил на улицу.
– Люсьен? Пропустите ее, – отдал он приказ удивленному портье. – Я рад, что вы пришли. Пойдемте, вы почти не опоздали.
Он схватил меня за руку, и лифт самого высокого в мире здания сорвался вниз на полном ходу. Я теряла самообладание, я теряла себя. Я не могла понять, что происходит. Мартин Долан как ни в чем не бывало тащил меня к картинам, но ноги мои заплетались. Не то что оценивать искусство, просто идти было сложно.
– Посмотри сюда. – Как тебе это? Столько краски и деталей. – Он смешивал «вы» и «ты», словно сам еще не понимал, какое из местоимений было ближе сложившейся ситуации.
На стене красовалось ярко-красное пятно, словно кровь, брызнувшая после внезапного выстрела. Каждая капля была прописана в несколько слоев, мазками разных оттенков, от светло-розового до алого, переходящего в черный. Мне почудилось, что это я, мое нутро разорвалось от неопознанного, неведомого ранее страха.
Не дожидаясь моего ответа, он повел меня дальше.
– Сейчас я познакомлю тебя с владельцем галереи. – Мартин потянул за рукав высокого мужчину, который возбужденно рассказывал что-то группке почтенных дам. Тот, размахивая руками в воздухе, нехотя прервал беседу, увидев приближение Мартина.
– Познакомься, Барт, это Люсьен. Пару дней назад она брала у меня интервью для «Le Cinema».
– Очень интересно, – кивнул головой мужчина. – Мартин нечасто дает интервью, надо бы прочесть. Иногда так интересно, что таит в себе эта голова. – Он рассмеялся коротким неприятным смешком. – Номер уже вышел?
– Интервью не было опубликовано, – ответила я.
– Не прошло цензуру? – усмехнулся Барт. – Ну, Мартин, и чего же ты там такого наплел?
– Да нет. Просто мы решили, что вместо интервью мадмуазель напишет обо мне более объемный текст. Очерк, например. Правда, Люсьен?
– Конечно, мсье Долан. Теперь я буду сопровождать вас с утра до вечера, считая каждый ваш вдох и выдох! Дышите глубже, – съязвила я.
Мимо проплывал официант с подносом, уставленным высокими бокалами, я схватила бокал, прежде чем Мартин предложил мне шампанского. Работа под алкогольным кайфом стала входить в привычку.
– Но вообще-то сегодня я здесь совсем не для этого. Редактору срочно понадобился текст в раздел «Галереи», надо что-нибудь набросать.
– Ну, боюсь, если вы опять проведете вечер рядом с мсье Доланом, материал снова не увидит свет.
– Ну-ну, полно, Барт, Люсьен – прекрасный культурный обозреватель.
– Я и не сомневаюсь. Обозревать культуру сегодня просто необходимо. Это очень нам, галеристам, помогает. Скажите, что вы думаете по поводу современного искусства? Вот это, например, – он указал рукой на стены, усеянные аляпистыми холстами.
– Современного искусства не существует. – Я сделала глоток.
– То есть как? А как же это? – Он вновь замахал рукой.
– Вы же спросили меня про искусство. – Глоток за глотком, страх проходил, вместе с алкоголем я чувствовала, как внутри меня снова бежит кровь, разгоняет слишком преждевременные мысли.
– Интересно. То есть вы утверждаете, что современного искусства нет?
– Его нет. Сегодня за искусство можно принять все что угодно. А раз искусство – это всё, значит оно – ничего. Его просто нет.
– Хм, его нет, но оно отлично продается. Вот эта картина, например, уже продана за 30 тысяч евро. – Барт ткнул рукой в кроваво-красное месиво, размазанное по холсту.
– Я тоже так могу, по крайней мере, раз в месяц. – Кто-то из проходящих мимо толкнул меня под локоть, остатки шампанского расплескались в воздухе и осели прямо мне на ноги. – Прошу прощения, пойду прогуляюсь, мне нужно посмотреть и другие работы.
Когда я отошла от них, холодная волна ужаса вновь окатила меня с ног до головы. Ноги, там, куда попало шампанское, неприятно покалывали. Вот уже второй раз за последнюю неделю я гасила страх алкоголем и хамством. Да еще каким! Это уже совсем не годится, так можно растерять все нужные связи и контакты, а для журналиста это может обернуться крахом – потеряю работу еще до закрытия рубрики и всего журнала.
Кровь стекала с белых стен в каждой комнате, принимая каждый раз все более причудливую форму. В этом было что-то жуткое, но и манящее, привлекающее взор. Скотобойня в конце рабочего дня. Белизна стен, пола и потолка галереи только усиливала краски.
– Шампанского, мадмуазель? – вновь подошел официант.
Я поставила на его поднос пустой бокал и взяла еще один. Машинально, не думая, – пить больше не хотелось. Но так уж было заведено на таких мероприятиях – обязательный бокал в руке. Как будто оценивать искусство в XXI веке можно только под легким опьянением. Пьяные журналисты пишут тексты для трезвых читателей. Какое тут может быть взаимопонимание? Может, это и есть главная причина вымирания прессы?
В углу зала, возле самого большого полотна между группами гостей зиял белый диван. Слишком большой, слишком белый и совершенно пустой. Можно было подумать, что это тоже объект инсталляции. Белый и нетронутый, не принявший на себя еще ни один красный мазок. Это было идеальное место, чтобы держать в фокусе все пространство – я уселась прямо посередине, чтобы занять как больше места и предотвратить появление соседей.
Люди выплывали из комнаты в комнату, останавливались на мгновение возле картин, перешептывались, жали друг другу руки, объединялись в группки. Меня преследовала дурацкая нежурналистская привычка оставаться в стороне, быть в роли вечного наблюдателя.
Мартин несколько раз пробежал из соседнего зала и обратно. Я видела его, а он меня нет – меня заслонила группа девушек, весело поднимающих бокалы и, казалось, совершенно не интересующихся предметами выставки. Он явно кого-то искал, может, искал меня. Но мне нужно было отвлечься от этой мысли. Нужно было собрать материал на целую полосу. О чем тут вообще можно написать? Пуститься в рассуждения о значении красного в мировой культуре? Поднять тему насилия? М-да… Живопись – это не кино, здесь нет готового сюжета, нет героев ни положительных, ни отрицательных. Только холст и тонна краски. Зачем для этого целая полоса?
За окном темнело, накрапывал противный октябрьский дождь. В отражении капли падали прямо на красные холсты, открывалась течь. Багровые ручейки доползали до края картины и вновь принимали свой привычный окрас.
Вдруг небольшая группа посетителей оживилась – вокруг невысокой женщины стали собираться люди, защелкали фотовспышки, и меня осенило, что я даже не знаю, на чью выставку я пришла. Одна любопытная голландская художница – это все, что я узнала от Мартина.
Толпа прибывала и прибывала.
Когда появилась малейшая надежда на просвет в людском ручейке, я вскочила с дивана, подбежала к женщине, продолжавшей еще что-то щебетать высокому мужчине, и выпалила:
– Добрый вечер. А вы кто?
Ее немецкое щебетание мгновенно оборвалось. Несколько секунд она смотрела на меня, хлопая большими голубыми глазами, вблизи она оказалась гораздо моложе, чем я думала.
Затем протянула руку и ответила на английском:
– Здравствуйте, я Элиза Эрдо, – и, будто смущаясь, добавила: – Автор этой выставки.
Окружающие смотрели на меня как на идиотку. Но я старалась не замечать их, ответила, приняв ее мягкую руку:
– Очень приятно, меня зовут Люсьен, журнал «Le Cinema», у вас очень любопытные работы, – тут же, чтобы не упустить момент, я включила в себе журналиста. – Что двигало вами во время создания этих картин? Что заложено в этих красных пятнах?
– L'amor, – произнесла она на французском. Улыбнулась. Ее улыбка была теплой, но не скрывала легкую грусть. Затем добавила на английском: – Конечно любовь.
То ли ей не хватало слов на английском, то ли не хватало слов вообще. То ли она подбирала слова, то ли действительно не могла выразить невыражаемое.
– Любовь. – Элиза указала рукой на стену. – Это наше сердце. Оно вынуждено столько терпеть. Мир так сложен, так противоречив, человеческое сердце просто разрывается от переполнения любовью, страхом, болью. Мы все, каждый из нас, страдаем, подвергаемся любовным пыткам, кричим, что больше никогда-никогда не повторим этого, не позволим себе вновь испытать это. А потом с радостной покорностью вновь отправляемся на новую казнь. Мы ведь все знакомы с этим чувством. Вам ли это не знать, Вы меня понимаете.
Я слушала ее и понимала и не понимала одновременно. Я точно знала, что ее слова – это то, что мне никогда не захочется почувствовать и понять. Она говорила о состоянии, когда ты поднимаешься высоко вверх. Мне не хотелось подниматься. И это был не только страх высоты – за подъемом почти всегда следует падение. Так разбилась моя мать, так разбиваются мои коллеги, приятельницы и знакомые. Она говорила прерывисто, возбужденно, покачивая головой и жестикулируя. Под ее щебетание вокруг нас начали собираться люди. Круг за кругом, живая изгородь тел замыкала нас, словно пытаясь закрыть мне путь обратно в реальность. Их лица, удивительно восторженные, вдруг замирали. Они слушали про любовь и понимающе кивали. Они знали, о чем идет речь. Все они уже не стояли на земле – кто-то поднялся выше, кто-то ниже, кто-то только успел потерять связь с землей. И им было как будто совсем не жалко, что совсем скоро их сердца будут так же размазаны по стенам. Последние дни и события, их наполнившие, уже начали отрывать мои ступни от пола, что порождало ужас от мысли, что еще немного – и я пополню их ряды.
Страх колотил по спине, как маленький электрический разряд. Чья-то невидимая рука толкнула меня в спину, и сначала казалось, что это лишь видение, что это только рука страха и фантазии проделывает со мной небывалые немыслимые вещи. Но давление усилилось, придавая прикосновению отчетливую осязаемость.
– Люсьен, вот вы где, – мужская рука выдернула меня из толпы слушателей, – ну что, как вам картины? Удалось что-нибудь придумать?
Он смотрел на меня серьезно, почти без улыбки. Но в то же время на его лице больше не было ни тени растерянности и разочарования, что я видела несколько дней назад, в ресторане. Быть может, тому способствовал алкоголь, а может и проблемы с финансированием экранизации Набокова были решены. Он крутил в руке пустой бокал как бы в замешательстве, куда его пристроить.
– А вам? Вы уже придумали, как быть с «Камерой обскура»?
– Пока нет. «Камера обскура» пока что сдана в камеру хранения, – рассмеялся он и поставил бокал на поднос проходящего официанта.
– Знаете, что я подумала, может быть, вам мешает шампанское? Слишком много приемов, слишком много встреч?
– Так же как и вам, – он указал на бокал, который неведомо как оказался в моей руке. Наверное, когда человек тонет, он инстинктивно пытается схватиться за что угодно. – Люсьен, это что соревнование в колкостях?
Мне не хотелось грубить, но слова сами вырывались из моего рта, они стремились обогнать мысли, чтобы те не надумали чего-нибудь.
– Так как вам выставка? Вы, наверное, успели все посмотреть.
– Много красного. Я люблю красный. Пожалуй, назову текст «Критические дни Элизы Эрдо».
– Что, черт возьми? Твоя наглость – она просто потрясающая, откуда в тебе это? – Он закрыл ладонями глаза, и они затряслись в мелких конвульсиях.
Я смешила его. Мой плавно вытекающий бред смешил одного из самых талантливых сценаристов страны.
– Этот мой приятель, Барт, был просто восхищен вашим нахальством и смелостью. Отметил, между прочим, что это почти исчезнувшее качество у современных журналистов.
Постоянно перекатывающееся «вы» и «ты».
– Ну-ну, конечно, этой моей смелостью мне только освещать события с полей военных действий. – Теперь уже он смешил меня.
– Кстати, о военных действиях, – начал он уже серьезно, – в этих полотнах что-то есть. Что-то очень…
Он не успел договорить, так как мой поток вошел в новое русло:
– Конечно, есть – сто пятьдесят тюбиков с краской. Красный в разных тонах и оттенках. Это и есть.
– Люсьен. – Он как-то странно посмотрел на меня. Взгляд несколько раз скользнул по моему лицу, словно кисть художника по портрету, а потом замер.
Он молчал. Я тоже. Шампанское наконец с полной силой ударило в голову. Я посмотрела на часы – без десяти девять. Нужно было идти.
– Извините, я пойду, спасибо за выставку. – Я быстро отвернулась и уже была готова выпрыгнуть из зала, быстрее, еще быстрее. Но его рука резко опустилась мне на плечо:
– Подожди, я провожу тебя.
– Нет-нет, не надо, – едва прошептали мои губы, они уже с трудом шевелились, тело вновь обмякло и совершенно не слушалось.
– На улице дождь, – коротко заметил он и накинул на плечи плащ.
Мы вышли из галереи, словно вошли в другую реальность. Щебетание голосов, смех и суета остались за стеклянной дверью. Темнота улицы разбивалась струями воды.
Где-то в глубине сумки у меня лежал зонт, но как я могла вспомнить про него тогда! Ноги безмолвно шагали прочь от галереи в неизвестном направлении, даже не в сторону метро. Мартин Долан следовал за мной. Несколько раз он попытался накрыть меня своим плащом, но ему не слишком-то удалось, потому что ноги мои не только не прекращали движение, но и ускоряли шаг. Наконец он не выдержал и схватил меня за руку.
– Хватит, вызовем такси. Ты уже вся промокла! – Он поднял руками мои волосы.
И я отдернула его руки, словно меня ударило током, как будто его руки послужили электрическим прибором, который никак нельзя соприкасать с влажными предметами. Тело передернуло.
– Мсье Долан? – Язык заплетался. От холода, от страха, от выпитого шампанского.
– Мартин, меня зовут Мартин. – Он резко дернул меня за плечи. И сдвинул с тротуара.
Спина уперлась в холодное ограждение какого-то дома, тонкое пальто моментально промокло.
– Зачем все это? Зачем все это, черт возьми, надо? – По лицу снова текли то ли капли дождя, то ли слезы. Что, черт возьми, случилось, я же никогда не страдала подобной ерундой.
– Это ты! Это ты делаешь? – Он почти кричал.
– Зачем? – Из меня вырывался только дрожащий шепот. – Зачем?
– Зачем? Откуда я знаю, зачем? Ты думаешь, это хоть кто-нибудь знает?
Я не чувствовала ног, рук, ни единой клетки своего пьяного тела.
– Да ты что, совсем неживая, что ли? – Он слегка шлепнул меня по щеке рукой. – Ты стоишь тут, дрожишь от страха, но никуда не уходишь, ты все равно стоишь, значит, тебе это надо?
Я попыталась дернуться, но он крепко держал меня.
– Что-то происходит. Ты что, не видишь – что-то происходит. – Он тряс мою руку. С какой-то безумной злостью. – Ты что, не видишь?
– Я… – У меня не хватало дыхания произнести даже предложение. – Я не верю. Я ни во что не верю. Я не хочу, чтобы что-то происходило.
– Что за бред. Боже, я никогда не слышал такого безумного бреда. – Его лицо, тоже мокрое от дождя, передергивалось в страдальческой улыбке. – Ты что, не знаешь, иногда происходят иррациональные вещи. Иррациональные встречи, черт возьми. – Он стряхнул мокрые волосы.
– Я не верю, что людям может быть хорошо вместе. Я не… – Его рука перехватила уже начавшие вылетать из рта слова, я никогда никому не позволяла подобное. Я никогда бы никому не позволила.
Губы коснулись моего лица, и тело вновь передернуло. Но уже с такой силой, что из его кармана выпали часы, стекло и песок разлетелись в разные стороны. Время рассыпалось на части. Танец дождя скакал по часам, по минутам, по времени. Времени больше не было. Он вновь коснулся моего лица, и земля совершила последний кувырок у меня под ногами. В тот вечер я больше ничего не видела и не слышала.