Через пару недель после первой встречи я брала у него интервью для еженедельного обозрения. Мы договорились встретиться в небольшом ресторане, спрятанном в тихом переулке, куда обычно не заглядывают ни туристы, ни охотники за светской хроникой. Я шла одна, без фотографа. Нужно было накатать небольшую статейку на полполосы – не более пяти тысяч знаков. В левом кармане сумки лежал список вопросов, хотя я никогда ими не пользовалась. Читать вопросы по бумажке – зрелище столь же непрофессиональное и жалкое, как и чтение по бумажке благодарственной речи на сцене. За день до встречи я потратила несколько часов, изучая его биографию. Успешный сценарист, 38 лет. Успел поработать в Голливуде, где трижды номинировался на «Оскара», но так его и не взяв, вернулся в Старый Свет, отдавая теперь предпочтение артхаусному кино. Я не собиралась спрашивать его ни о творческих планах – французские газеты уже сто раз писали о том, что он собирается работать над сценарием по «Камере обскура» Набокова; ни докучать вопросами о личной жизни. Было известно, что пару лет назад он развелся. Мне хотелось представить его портрет. Снимок из нескольких вопросов и нескольких ответов, способных раскрыть глубинную суть человека. Обычно такие интервью бывают самыми успешными или же самыми провальными. В общем-то, разницы не было. «Le Cimena» содержал слишком много полос, которые надо было заполнять хоть чем-то помимо рекламы портмоне, дорогих сигарет и украшений.

Я часто вспоминала этот день. Был поздний октябрь. Улицы застилал густой туман. Груды желтой листвы накрыли город. Прохожие кутались в длинные шарфы. Типичная осень.

Когда я вошла в ресторан, он уже сидел за столиком и читал, слегка наклонив голову набок, и периодически помечая что-то в книге. Наверное, Набоков, подумала я тогда. Его глаза так сосредоточенно бродили по страницам, что мне было неловко вторгнуться в его тишину. Захотелось развернуться и выйти. Это были серьезные глаза умного мужчины. Глаза мужчины с опытом и историей.

Меня часто отправляли брать интервью у восходящих «звезд», у молодых самовлюбленных актеров. Они глупо шутили, пытаясь произвести впечатление, но не давали ни одного интересного ответа. И зачастую вечерами я сидела, собирая обрывки их несвязного словесного потока, пыталась слепить из этого хоть что-нибудь путное.

Но этот был не такой. На его переносице уже прослеживались две тонкие сюжетные линии. Еще неизвестно было, что станет кульминацией и к какой развязке это приведет, но начало его истории было положено.

– У меня есть всего час, – коротко отрезал он сразу после приветствия.

Я видела, как он нехотя отодвинул книгу и с усталой покорностью посмотрел на меня, готовый ответить на дюжину знакомых банальных вопросов, ответы на которые заучены уже наизусть.

– У меня тоже, – пожала я плечами, хотя, признаться, была слегка задета его рассеянной холодностью. Легкий ветер пробежал по спине. Мне было очень неуютно, очень не по себе.

– Вы хотите кофе или что-то еще? У меня тут только чай, – он указал на белоснежный фарфоровый чайник.

Я представила, как красиво разлетается фарфор о мраморный пол, как дребезжащие осколки выводят из оцепенения всех посетителей и работников заведения.

– Я не пью кофе. Чай вполне подойдет.

– Не пьете? – переспросил Мартин, неосознанно двигая по столу чашку. – Странно, я тоже. Вообще в Париже не так просто найти людей, которые не пьют кофе.

Я пыталась понять, узнал ли он меня. Мне показалось, что нет. На том показе было слишком темно и слишком людно, мало ли сколько человек спросили Мартина о времени. Я бы тоже вряд ли узнала его. От прежней легкости не осталось и следа, лишь рассеянность и погруженность в себя.

– Вы листаете Набокова? И как вам? «Камера обскура» – лучшее его произведение? Сам Набоков считал его худшим.

Он лишь пожал плечами. Отличный ответ, подумала я тогда. Так и запишу. Отличный старт интервью. Что-то не клеилось с самого начала. Долан был явно не настроен на разговор. Спустя время не раз думала, как бы сложились обстоятельства, если бы я все же отменила интервью, перенесла его на более удачный день, когда мысли его были не столь далеки от реальности. Быть может, тогда получился бы хороший текст. И все.

– Мсье Долан, а вам никогда не хотелось быть писателем? – как можно наглее и самоувереннее попыталась все же начать я.

Внутри натягивалась невидимая струна. Все сильнее и сильнее необъяснимый ужас окутывал тело. Я наклонила голову набок, придерживая рукой – казалось, без подпорки она уже не держится. Несколько десятков интервью – и все насмарку. Я сидела, как школьница на экзамене. А мой палач, мой экзаменатор должен был отвечать на мои вопросы.

Его лицо исказилось кривой улыбкой. Тонкая кисть осторожно оторвала фарфоровую чашку от блюдца и поднесла ко рту. Он быстро глотнул, но не успел ответить.

– Мне кажется, все сценаристы в глубине души мечтают о писательстве, – продолжала я. – Или же скорее так: неудавшиеся писатели уходят в сценаристы.

Я пошла в наступление – наступала на собственный страх, что внезапно и необъяснимо сел мне на плечи, и оттого они становились неподъемно тяжелыми. Спинка стула впилась в лопатки, но мне сложно было пошевелиться. Если бы мне в тот момент сказали встать, я свалилась бы на пол – ноги словно набились ватой.

Мартин Долан посмотрел на меня с немым недоумением, затем резко отодвинул лежащую на краю стола книгу, так, что она едва не упала на пол, тем не менее задела карандаш, и он глухим стуком ударился об пол прямо возле моей ноги. Я нагнулась, чтобы поднять его, но тот предательски укатился дальше, под стол, ударился о его ногу, зашнурованную в ботинок из темно-коричневой кожи.

В обычной жизни он редко выходил из себя, окружающим действительно стоило труда вывести его из непоколебимого забытья. Но в тот вечер мне почти удалось вырвать его из неведомых мне пока размышлений.

– Ну, вообще-то, мадемуазель, сценарное искусство – вполне самостоятельный жанр. – На его бледной шее проступила вена так отчетливо, что можно было увидеть, как бежит кровь. Его реакция говорила мне, что я попала в цель и что интервью, увы, будет недолгим. – Да и разве то, что вы говорите, нельзя отнести и к журналистике? Разве журналисты не хотели бы быть писателями?

– А мне всегда казалось, что писать сценарии – все равно что писать инструкцию к стиральной машинке. – Я пошла в наступление. – «Нажмите сюда, поверните ручку, залейте воду… И тут свет должен померкнуть, камера медленно перемещается в сторону главной героини. Во весь экран мы видим ее испуганные глаза. К ней подбегает герой. Целует ее. Занавес. Конец. Белье постиралось, можете выгружать». Потом ваш вымученный текст попадает в лапы всезнающему режиссеру, и он легким движением руки фигурно вырезает из него все, что ему кажется лишним, вносит свои неоспоримо верные правки. Половина блестящих на ваш взгляд диалогов меняются в ходе импровизации актеров уже в первом же дубле. Ваши реплики, что хотели разлететься крылатыми фразами и оставить след в культуре, оказываются там же – в урне режиссерского кабинета, вместе с чеками за кофе и рисунками его детей. И никого уже не волнует, сколько часов вы потратили, подбирая нужные слова.

И я не помню, молчал ли он или возражал. Смотрел ли на меня со злостью или недоумением. Волна невиданного страха несла меня вперед. В моей жизни были мужчины. Немного и ничего стоящего. В восемнадцать лет я впервые осталась у одноклассника после выпускной вечеринки. Затем – череда в большинстве своем невинных встреч с редакторами, критиками, околокинематографическими личностями – всё тускло и блекло. Мужчины еще никогда не заводили меня, не пугали, не вызывали практически никаких чувств и эмоций. Они волочились за мной, иногда я делала им одобрительный жест, но все заканчивалось одинаково – ужасно скучно и бесполезно. Я не воспринимала их или старалась не воспринимать.

Когда мне было десять лет, моя мама застала папу в постели со своей подругой. Совершенно случайно вернулась с работы раньше времени. Она была беременна вторым ребенком и уже на самых ранних сроках чувствовала слабость и головокружение. Она хотела сделать папе сюрприз. Но он опередил ее. Опередил в той же самой спальне, в той же самой постели, в которой она собиралась вечером положить его руку на свой еще абсолютно плоский живот. От ребенка в тот вечер осталось лишь несколько красных капель на белье. В тот день наша семья разлетелась вместе с клочьями простыней и пуховых подушек. В тот день я поняла, что никогда не буду верить мужчинам. В тот день я поняла, что у меня никогда не будет подруг.

Но сейчас мне показалось, что передо мной в первый раз посадили мужчину, развернули, показали, но не сказали, что с ним делать. Дурацкая тонкая бретелька на майке под пуловером сползла с плеча и раздражающе впилась в кожу. А я не могла ее поправить. Я смотрела на него, а он будто сквозь меня. Я боялась, что, если положу руку себе на плечо и поправлю лямку, он подумает, что это дешевый соблазн, флирт. Что молоденькая глупышка из «умного» глянца пришла показать свою прыть.

Нет, он все же что-то говорил, быстро и сбивчиво. Диктофон наматывал минуты. Мои мысли безостановочно неслись вперед. Как сложно сконцентрироваться на его словах. У него сильный подбородок, чуть тронутый щетиной. Интересно, кем была его жена? Сколько женщин у него было? Какие? Черт возьми, да почему все это должно быть мне интересно? На его тонком запястье не было часов. Наверное, где-то в глубине его сумки прятался стеклянный флакон с песком. И видимо, когда последняя песчинка пересечет границу, он попросит меня закончить.

Внезапный телефонный звонок прервал его речь. Он взял трубку, приятный бархатный мужской голос пробормотал там что-то. «Понятно», – кратко ответил Мартин. На мгновение воцарилось молчание. Он устало потер лоб рукой. Я не знала, следует ли мне задавать еще вопросы или пора прекратить это шоу. Мартин убрал телефон и окликнул проходящего мимо официанта.

«Бокал “Гран Крю”, только хорошо охладите. Или нет! – крикнул он вдогонку. – Давайте бутылку и два бокала. Вы ведь никуда не торопитесь?..» – В его вопросе практически отсутствовала вопросительная интонация. Нет, он не спрашивал меня, он утверждал.

«Ну конечно». – В моей голове пронесся целый состав мыслей: совсем никуда, кроме как домой, дописывать анонс предстоящей ретроспективы Бергмана, который уже завтра должен выйти печать. И, боже, если я не успею, Норман уволит меня. В этот раз точно.

Официант принес бутылку, какую-то закуску и высокие бокалы. От их хрупкого стекла веяло холодом, будто их охлаждали вместе с вином.

От волнения я выпила первый бокал почти залпом. Мартин пил молча и смотрел то ли на меня, то ли в никуда. Его глаза блуждали по моему лицу еще рассеяннее, чем прежде. Он хотел что-то сказать, но молчал. Я тоже молчала. Мне было ужасно интересно, кто же это звонил и что случилось, но я не решалась спросить. Глупее и нелепее сцену было сложно себе представить.

Вино оказалось довольно крепким. За окном начинало темнеть. Туман рассеивался. Меня окутывало ощущение, что нас посадили в кадр немого кино. По краю верхней рамы окна медленно ползла муха. Откуда она взялась в середине осени? На секунду она задумчиво остановилась. За стеклом проплывали облака. Наверное, мухе казалось, что это она ползет по самому небу.

Наконец, опустошив второй бокал, он сказал что-то вроде: «Теперь можно и поменять направление вашей статьи. Нам только что отказали в финансировании, и вы первая, кто узнал об этом. Дерзайте!» Он улыбнулся. Улыбка его была наполнена равнодушной грустью, левый уголок рта скривился в саркастической дуге.

Пора уходить. Комедия начала приобретать драматические очертания, и я не знала, как реагировать.

– Они предложили мне переписать «Лолиту», сделать ее современную версию. Сказали, что, к сожалению, не готовы так рисковать. «Камера Обскура» – слишком сложная постановка, слишком сложное название. Кто ее сейчас знает, кто поймет? А вот тема маленькой развратницы всегда актуальна. Не так ли, Люсьен? – Мартин впервые назвал меня по имени, как-то издевательски растянув последнюю гласную «е». Глаза были опустошены и опущены, нижняя губа чуть закушена, он быстро сделал еще один глоток и потянулся с бутылкой к моему бокалу, чтобы вновь наполнить его.

Я молча сидела и боялась пошевелиться.

– Что же вы не пьете? Это же прекрасный урожай 2004 года. Вы должны ликовать! Сценаристы – это же бездарные писатели, так вы сказали?

Я внезапно вскочила, ноги разогнулись, словно пружина, которую натянули и резко отпустили. Схватила диктофон и пальто, но как только дернулась от стола к выходу, Мартин тоже вскочил и вцепился в мое запястье с такой силой, что моя рука безвольно сникла. «Подожди». Он, наверное, хотел добавить «те», но этот слог, акт бессмысленной вежливости, так и завис в воздухе.

«Сколько тебе лет?»

«Двадцать три».

«А выглядишь совсем как Магда».

Хорошо хоть не как Лолита.

Он слегка вдавил меня в стол, спина уткнулась в лежавшую там книгу. «Камера обскура» распростерлась у нас под ногами, вывернув наружу пожелтевшие страницы. В тот день я почти ничего не ела. Так, легкий завтрак, на обед времени не оставалось – я торопилась на интервью. Два бокала вина и животный страх парализовали, обесточили тело. Пол уплывал под ногами. От его губ веяло алкоголем и чем-то очень пряным.

То интервью так и не вышло.