Мы познакомились на одной из кинопремьер. Я работала в «Le Cinema» обозревателем. Это было прекрасное время. Мы плавно перетекали с одного фестиваля на другой, с премьеры на премьеру. Мы утопали в шампанском, фотовспышках, конфетти, мы захлебывались этими мгновениями, пока стрелка часов словно нож шинковала время. Время, которое для нас не существовало. В нем не было ни веры в искусство, ни надежды оставить свой след в нем. Мы просто хорошо прожигали жизнь и красиво описывали ее на дорогой глянцевой бумаге. Мы играли в ценителей самобытного творчества, хотя и правда ценили его, пусть и не любое.

В тот вечер кинопоказ затянулся. Крутили отреставрированную ленту итальянского классика. Когда мы вышли из зала, улицы в окнах холла были уже темны и пусты. Метро закрылось, нужно было ловить такси. Я обратилась с вопросом о времени к мужчине, что стоял возле выхода из зала. Телефон разрядился, наручных часов не было – в те годы я ненавидела, когда что-то лишнее болталось на руке. В полумраке холла в нем сложно было разглядеть известного сценариста. В ответ на мой вопрос мужчина достал из кармана пиджака стеклянную фигурку со струей изящного песка внутри.

– Точное время я вам не скажу, но прошло примерно двадцать минут с окончания фильма.

Что-то бесконечно театральное было в этом жесте, мне даже вспомнился Сальвадор Дали с его безумными выходками. Но у Мартина эта театральная деталь сопровождалась совершенно естественным поведением без тени игры и кокетства.

Он не любил наручные часы за их округлую форму. За то, что время в них идет по кругу, загнанное, как белка в колесе. Также он не любил кольцевую композицию и никогда не использовал этот прием в своих работах. В его квартире, как я узнала уже позже, не было круглого стола – только квадратный, с острыми углами, один из которых однажды оставил длинный прочерк на моей спине.