Через две недели после начала занятий Светлана не спеша заходила в здание. До начала урока оставалось еще сорок минут. Она любила приходить пораньше, чтобы закрыться ото всех внутри аудитории, открыть окно и впустить солнце, по-осеннему, но все еще греющее. С термосом чая и книжкой, она периодически отвлекалась на ветки высоких кленов, которые росли прямо у окна, редкий порыв ветра заставлял их стучаться в стекло.

Она не успела дойти до аудитории. Поднимаясь по парадной лестнице на второй этаж, она услышала музыку. Музыка раздавалась где-то в глубине коридора, там, где стоял старый рояль, который поставили скорее для антуража, чем в ожидании чьих-то рук. По коридору разлеталась знакомая мелодия, конечно, она слышала ее не раз. Вот только где? Наверное, в кино, в каких-то драматических сценах. Светлана шла на звук – рояль стоял прямо напротив ее кабинета, – немного сбавляя ход, почти не касаясь ногами пола.

Когда она вышла из-за угла коридора, то увидела исполнительницу. Белокурая женщина мягко перебирала руками клавиши, звук становился все сильнее и все трагичнее. Взгляд Светланы приковали не светлые волосы исполнительницы, не прямая спина, а руки. Мягкие белые руки с длинными изящными пальцами едва касались клавиш, но извлекали невероятную мощь звука. Она остановилась не дыша, боясь приблизиться и оказаться замеченной. Мажор причудливо сменялся минором, а руки всё танцевали, и даже чуть расстроенный рояль не портил мелодию.

– Боже мой, как это красиво! – невольно выдохнула Светлана и тут же выдала свое присутствие.

Музыка сразу прервалась, женщина смущенно отдернула руки и подняла на Светлану свое теплое, чуть встревоженное круглое лицо.

– Что это за музыка? Это же что-то очень известное.

Светлана подошла ближе к роялю.

– Простите, я шла по коридору, увидела рояль и не смогла удержаться. – Незнакомка торопливо закрыла крышку инструмента. – Я не играла уже лет десять, но пальцы еще что-то помнят!

– Что это за музыка? – с мольбой в голосе повторила свой вопрос Светлана. – Я, кажется, слышала ее в кино.

Сотни просмотренных фильмов заполняли ее голову, но она всегда плохо запоминала музыку.

– Ах, да это Эрик Сати[7], «Гноссиенны». Во французских фильмах их и правда часто используют. Он изобрел жанр «меблировочной музыки», фоновой, которую не надо слушать специально. Просто идеальный саундтрек для любой картины.

Женщина скромно улыбнулась своими серыми глазами.

– Вы не могли бы сыграть для меня еще один раз, очень вас прошу, пожалуйста! Я обожаю эту мелодию, но так до сих пор и не могла узнать, кто же ее написал.

– Я очень плохо играю, когда не одна, – пожала плечами женщина, – когда меня кто-нибудь слышит. У меня получается только для себя.

«У меня тоже», подумала Светлана. Тоже все получалось только для себя. Вся жизнь и все занятия в ней.

Но увидев молящий взгляд Светланы, женщина кивнула и согласилась:

– Я постараюсь. – И вновь открыла крышку инструмента.

– Это было просто потрясающе, наконец этот рояль перестал быть предметом интерьера. Я столько раз проходила мимо, но мне и в голову не приходило, что на нем еще можно что-то сыграть.

Светлана вновь смотрела на скользящие пальцы, теперь под тяжестью ее взгляда они едва заметно дрожали. И в сочетании с музыкой это порождало внутри нее странное чувство, странный трепет.

Какое у нее красивое теплое лицо, красивые длинные руки и даже их округлость в плечах. Светлана разглядывала женщину слишком пристально.

– Вы так похожи на мою бабушку в молодости, – наконец сказала она, когда мелодия закончилась.

– На бабушку? – переспросила блондинка, чуть усмехнувшись.

– Она была очень красивая, – мечтательно улыбнулась Светлана, – и очень добрая. Мне кажется, моя бабушка была единственной женщиной, которая меня любила. Она единственная смогла вселить в меня надежду, что женщина может любить женщину. Или даже не надежду, а веру.

– Меня зовут Елена, то есть Элен, – осеклась женщина, а потом смущенно добавила: – После переезда в Париж я говорю всем, что я Элен.

– Очень приятно, Элен, а я Светлана, – она протянула свою холодную руку, и пальцы встретились с мягким теплом руки Элен.

– Ох да вы совсем замерзли! – воскликнула она. И инстинктивно начала растирать холодные пальцы Светланы по-матерински бережно.

– Да нет, у меня всегда руки холодные. Мама звала меня лягушкой, – рассмеялась Светлана.

Она все еще стояла возле рояля, а Элен все еще сидела перед раскрытой крышкой.

– Вообще, я пришла сюда на курсы французского. Я так боялась опоздать на первое занятие, что пришла самая первая. Кажется, в этом кабинете, – и она указала на соседнюю дверь.

– Кажется, я ваш преподаватель, – прошептала Светлана.

Это была дружба с первого взгляда, даже не взгляда, а с первого звука, с первой ноты Эрика Сати. И даже возможно не дружба вовсе. Это была любовь. Не в том смысле, как это бывает между мужчиной и женщиной. Нет, не это банальное эгоистическое чувство. Это было сродни любви матери к ребенку, сестры к сестре, человека к человеку.

Светлана почувствовала это мгновенно. Они посмотрели друг на друга – француженка, боящаяся потерять свои русские корни, и русская, стремящаяся эти корни наконец вырвать и выбросить, словно сорняк.

Залитый осенним солнцем коридор столкнул их, чтобы дать им обеим понять, что это и есть то, чего в их жизни всегда не хватало: женщины – спокойной и теплой, понимающей, терпеливой и сострадающей.

– Если хотите, мы можем задержаться после занятия, я покажу, что мы делали с группой эти две недели. Вы быстро догоните всех, я уверена.

– «Ты быстро догонишь», – поправила ее Элен. – Можно мы перейдем на «ты»? Так мало людей в Париже, к которым я могла бы обратиться на «ты».

– Конечно! – кивнула Светлана и с удивлением для себя ощутила, как ей хочется прикоснуться к ней, дотянуться до ее мягкого плеча, проверить останется ли там легкий след от ее пальца.

Так начались их встречи – до уроков французского или чаще после. На занятиях Элен терпеливо спрягала глаголы вместе со всей группой, ей было нелегко, языки никогда не давались ей, но она очень старалась. А после они оставались со Светланой вдвоем. Они шли в кафе, гуляли по городу и болтали обо всем на свете.