Парижские квартиры в кино – всегда огромное светлое пространство, белые распашные двери, паркет елочкой. В окне обязательно торчит Эйфелева башня, хотя бы ее самая верхушка. Балкон с чугунными решетками.

Именно так представляла свою французскую жизнь Элен. Все стереотипы, что десятилетиями вырабатывал французский кинематограф и Голливуд, подпитывали образ идеального Парижа и сильно повлияли на ее вкус и мировоззрение.

Мечты Элен были прозаичны и возвышенны одновременно. Ей хотелось жить красиво. За последние годы ее жизненная философия приняла свой окончательный вид. «Если у меня не получается самовыражаться профессионально, – думала она, – то я хотя бы наполню каждую минуту, каждый сантиметр своей жизни осознанной красотой». Такой ее представлял, чувствовал и видел Андрей. Так и она официально озвучивала свое видение мира. Она внушала эту идею себе и окружающим, что даже сама почти начала верить в нее, хотя на деле это было скорее броней, панцирем, за которым скрывалась депрессия.

Она выросла в семье, со стороны казавшейся очень благополучной. Ежедневно к школе подъезжал автомобиль, мать приоткрывала дверь, и первое, что видели толпившиеся возле школы в ожидании родителей дети, – изящную ногу с тонкой щиколоткой на высоченном остром каблуке. Далее за ногой из машины вытекала сама мать, всегда хорошо одетая, с красивой прической.

«Лена – за тобой мама приехала!» – обычно кричал кто-нибудь из мальчишек и, замирая, наблюдал, как ноги друг за другом складываются обратно в машину.

Ее мать была идеальной степфордской женой[6]. Профессиональной и непоколебимой. Каждое утро она отвозила Лену в школу, забирала, везла в художественную школу или на музыку. Покупала хорошую одежду и вкусно кормила. Отца она почти не видела, он то работал, то отдыхал, один или же на пару с матерью, существование дочери его несильно увлекало.

Облагораживая внешнее, ее родители несильно интересовались тем, что творится у дочери внутри. Их отношения, имевшие лишь материальную оболочку, никак нельзя было назвать близкими. И Лена все больше и больше времени проводила одна в своей комнате, рисовала платья и слушала музыку на старом плеере.

Они познакомились с Андреем слишком рано, так, что он не успел до конца исследовать ее и понять. В университетском дворике во время перерывов между занятиями толпа студентов занимала самую длинную скамейку и, передавая из рук в руки зажигалку, дружно закуривала. Каждый курил свое, но одновременность этого действия порождала ощущение общего ритуала.

Он приходил туда покурить, стрельнуть вчерашние конспекты и поглазеть на девушек с творческих факультетов. Она – раскрасневшаяся в душной аудитории – вдохнуть свежего воздуха, чуть приправленного табаком. Все закрутилось быстро, по-студенчески торопливо и неопытно. Ей хотелось быстрее выпорхнуть из холодного родительского дома, ему – насытить свой вечный голод.

После рождения детей ей пришлось уйти из крупной фирмы, выпускавшей одежду, где она начинала помощником закройщика, но быстро выросла до ведущего модельера. Детские болезни, домашние обязанности, частые командировки Андрея – все это вылилось в острую необходимость остановиться, сойти с карьерных рельсов. Стать полноценной правой рукой своего мужа, главным домашним управленцем, этаким семейным менеджером. Вначале она попыталась сохранить свою прежнюю независимость и брала заказы на дом. По вечерам она рисовала платья и кроила юбки. Но постепенно бизнес мужа рос, требовал все большей вовлеченности, да и вопрос денег перед ними уже не стоял.

И она сдалась.

Она приняла эту роль, как принимают невкусное лекарство, без особого энтузиазма, но спокойно. Поначалу ей было не до скуки. Ветрянки, коклюш, бесконечные кружки детей, счета, за которыми надо было следить, обед хотя бы из трех блюд, обязательная тертая морковь по утрам (ведь детям нужны овощи) не давали остановиться и задуматься, все ли идет так, как ей бы хотелось.

Когда дети подросли и времени стало больше, она уже не могла представить себя частью какой-то чужой компании, причиной тому была не ее самодостаточность, а скорее страх перемен.

Однажды вечером она сидела на кухне перед зеркалом. Дети мирно спали в своих комнатах. Андрей уже который день утопал в рабочих бумагах.

Лена смотрела на свое отражение, тушь на ресницах не хотела сдаваться. Она еще раз смочила ватный диск «волшебным» раствором, провела по глазам, те в ответ покраснели.

«Я ведь счастлива, – думала она. – У меня прекрасный муж, чудесные дети. Мы живем в таком красивом месте. У меня есть все, что мне нужно. Я должна помогать Андрею, я очень нужна детям.

Я ведь счастлива.

Я счастлива.

Я счастлива».

Она повторила эту мантру несколько раз, не отрывая взгляд от своего отражения в зеркале.

«Я счастлива». – Прикусила губу.

С каждым новым повторением фраза приобретала все более вопросительную интонацию, и к десятому разу она окончательно трансформировалась в вопрос.

«Я счастлива?»

Этот вопрос зазвенел в ее ушах так неожиданно и так громко. Она вскочила из-за стола, неловко смахнув зеркало, оно звонко упало на пол. Лена вбежала в ванную, включила душ на полную мощность и прорыдала под ним полчаса, сама не до конца понимая, в чем дело.

Ее мания развивалась постепенно под личиной заботы о себе, семье и доме. В поисках пути в борьбе с апатией она вычитала в одной популярной психологической книжке совет: следить за своими эмоциями и подмечать все, что вызывает чувство радости и удовлетворения. Она приняла совет буквально, и стихийный поиск источника удовольствия вплелся в рутину ее жизни уже на следующий день. С самого утра Лена приготовилась внимательно прислушиваться к себе. Проводив мужа в офис, а детей в сад, она пристально оглядела кухню. Взгляд проскользнул по шкафу с посудой, по шкафу с хлебом и печеньем, по столу, где остался недоеденный завтрак Миши. Вечно он оставляет кашу на краю тарелки, постоянный беспорядок на столе. Она брезгливо вывалила остатки завтрака в мусорное ведро и открыла холодильник.

«Счастливцы те, – думала она, – кто может найти радость в чем-нибудь простом, вот хотя бы в еде, или в солнце за окном, в интересной книге, в редкой тишине».

Так продолжалось несколько дней. Каждое утро, проводив всех, Лена садилась за стол, наливала в розетку брусничное варенье, сваренное еще летом. В чашке остывал свежесваренный кофе, она сидела и молча смотрела в окно. Ну как, хорошо ведь? Должно было быть хорошо. Птицы за стеклом смело переступали по проводам, где-то вдалеке трубы выпускали клубы пара, и они медленно поднимались вверх. «Мне должно быть хорошо», думала она, делая неторопливый глоток.

Мы черпаем информацию о том, чего сами не испытывали, из внешних источников – из книг, из журналов, из кино, из разговоров с окружающими. Женщина, никогда не испытывавшая оргазм, представляет его так, как ей удалось его понять из прочитанного или услышанного, ее понимание строится на чужом опыте, на чужих чувствах. Элен пила кофе в тишине, смотрела на клубы пара и никак не могла понять, доставляет ли ей это удовольствие. Автор книжки по психологии утверждала, что это должно было быть идеальное утро, но свои чувства Элен понять не могла.

Озарение пришло внезапно. Однажды посреди лета они собрались поменять диван в гостиной. Вечер за вечером, когда дети уже были уложены спать, Элен долго листала варианты, подбирая модель, цвет и фактуру ткани. Она была придирчива и скрупулезна. Палец быстро крутил колесико мышки, перед глазами менялись картинки, она мысленно представляла их новое гостиное ложе, где, впрочем, она проводила не слишком много времени. Наконец среди вороха диванов всех мастей ее взгляд упал на элегантные изгибы небесно-голубого букле, как растянувшееся облако, легшее на дубовые опоры. Она почувствовала, как сердце в груди слегка ускорило ход, смахнула волосы с лица и, едва дыша, кликнула заветную кнопку «заказать», даже не посоветовавшись с Андреем.

Три дня ожидания доставки ее преследовало сладостное чувство предвкушения. Она как будто снова начала дышать, как будто снова появилось дело, увлекавшее ее мысли, причем ценность имел не сам предмет, не диван приводил ее в чувство иступленного возбуждения, а ожидание его. Она поняла этот подвох не сразу.

Когда грузчики привезли три коробки и через час превратили их в голубое лежбище, в ее груди еще теплилась радость, но ее сила уже значительно уступала экстазу в момент покупки и ожидания.

Еще через два дня Элен проснулась с привычной пустотой внутри. Радость вновь сменилась апатией. Но механизм был запущен. Она неосознанно нащупала источник удовольствия, и понеслось. Вслед за диваном она поменяла занавески (ведь старые не так сочетаются с диваном, как объяснила она мужу), покрывало, картины на стене, купила новые вазы в сервант, а затем поменяла и его.

Все началось с невинных перестановок, но переросло в ремонт всей квартиры. Она проводила вечера, выбирая обои, паркет, новою плитку на кухню, посуду, светильники, предметы декора и все остальное. Когда они полностью обновили свое жилище, ее зависимость была уже слишком крепка. Так обновление одной комнаты переросло в бесконечное обновление всего, что ее окружало. Элен перестала ходить по магазинам, на смену просторных торговых центров пришли электронные площадки, сайты и маркетплейсы. Она переключилась на одежду, косметику, товары для детей и мужа.

«Почему ты перестала делать покупки вживую?» – спрашивал ее Андрей. Ему было не понять ее отложенное удовольствие. Удовольствие ожидания, удовольствие предвкушения. Едва рука кликала мышкой по кнопке «Оформить заказ», тело наполнялось приятной теплотой, и та плескалась внутри нее ровно до момента получения заказа. Затем Элен постепенно остывала, и требовалась новая доза.

Однажды она не смогла разложить в шкафу свежекупленные тарелки. Она заказала их специально для весны – нежно-зеленая гладь была покрыта мелкими желтыми цветочками. Элен любовалась ими три дня, три дня думала, стоит ли их покупать – их кухонный шкаф и сервант в гостиной уже ломились от посуды всех цветов, форм и размеров. Зависимость победила, она, все еще сомневаясь, неосознанно оформила заказ. Когда заветные коробочки оказались дома, она решила разместить новые тарелки на ближнюю полку. Ее требовалось освободить, она сняла слой за слоем несколько супниц, фарфоровых салатниц, десяток плоских обеденных тарелок и уже было запихнула их на полку выше, чуть проталкивая вглубь, как одно неловкое движение рукой – и шкаф выплюнул фарфор наружу. Тарелки звучно плюхнулись на кафельный пол, разлетаясь на мельчайшие осколки. Самая большая супница летела последней и под собственным весом успела достаточно разогнаться, чтобы пробить новенький кафельный пол, положенный всего несколько месяцев назад.

От резкого звона она словно проснулась, дёрнула головой и опустилась на колени возле фарфоровых руин своей зависимости. Трещина лучами разошлась по квадрату кафеля. Элен смотрела на пол и не знала, с какой стороны начинать уборку.

– Кажется, пора уже завязывать со всем этим, у нас уже слишком много всего вокруг, разве ты не замечаешь? – произнес Андрей, наблюдавший сцену великого падения с самого начала. И тихо добавил: – Аккуратно, не порежь коленки.

Переезд в Париж должен бы стать отправной точкой ее новой жизни. Она еще не знала, какой именно, но уже чувствовала ее запах. Ее Париж пах свежей выпечкой, кофе, свежесрезанными цветами и дорогим парфюмом.

Андрей колебался, это была не его идея, не его проект, не его мечта, но их с братом дело росло, развивалось и требовало новых шагов и смелых решений. «Если мы полноценно не выйдем на европейский рынок сейчас, потом будет поздно, ты же видишь, что происходит, потом нам просто не дадут», – подгонял его брат. И Андрей, глядя на свою сходящую с ума жену, подкрепляемый неприятными новостями изнутри страны, решился.

Три месяца подряд, находясь в Петербурге, они искали квартиру. Элен отметала вариант за вариантом, а то что оказывалось хоть немного достойным ее внимания, оказывалось уже занято либо в дурном районе.

– Я никогда не думала, что в Париже так сложно найти достойную квартиру, – жаловалась она Марии, парижскому агенту, что подбирала им жилье.

– Достойные квартиры стоят очень достойных денег, – беспечно отвечала та из Парижа.

– Слишком достойных. Почти везде невозможно маленькие кухни! Маленькие гостиные! Про спальни я вообще молчу.

– Спальни нужны для того, чтобы спать! – парировала француженка. – Париж один из самых плотно населенных городов мира, где здесь взяться просторным комнатам!

– Мало света!

– Послушай, ты такая смешная! Большие светлые квартиры в Париже – это такой же стереотип, как и писатели, которые много зарабатывают! Это же всё продукты кино!

– Видимо, я хочу, чтобы было как в кино, – вздыхала Элен. – Я хочу быть режиссером своей жизни.

Она замучила своими запросами несколько агентств, и наконец была найдена та самая квартира, просторная и светлая, с паркетом и распашными дверями в зале. Одиннадцатый округ Парижа на правом берегу Сены, чуть восточнее центра, произвел на нее хорошее впечатление. Конечно, из окон не было видно ни башню, ни Нотр-Дам, но судя по фотографиям на сайте агентства, в воздухе района витал истинный французский дух, которым Элен уже начинала пропитываться заранее, готовясь к большому переезду.

На подготовку квартиры требовались две недели, они внесли залог, отправили из Петербурга в Париж, отобранные под строгим наблюдением Элен вещи и улетели на Лазурный Берег, отдохнуть и набраться сил перед новой жизнью.