Когда она выходила из кафе, ее голова была тяжелой, словно они выпили не чайник чая, а бутылку коньяка. В голове неприятно роились мысли, но она пыталась заглушить их жужжание. А еще внезапное чувство дежавю, чувство надвигающейся опасности, такое же, как она уже испытывала шесть лет назад, когда выбегала из кафе после первой встречи с Мартином. Сейчас иррациональный страх неизбежности вновь догонял Люсьен. Чувство, что она теряет контроль над собственной жизнью, охватило ее.

Во что ты ввязалась, черт возьми! – впивался в самое ухо внутренний голос.

Как гектар нетронутого леса! – что за чушь? Где ты набралась такой пошлости?

«Заткнись!» – ответила ему Люсьен и сильно дернула головой, так что пчела внутри потеряла равновесие в полете и упала на дно черепной коробки. Но ненадолго.

Голос продолжал жалить ее изнутри:

Ты влезаешь в чью-то чужую жизнь. Не специально, это так, но сейчас самое время вылезти обратно и переиграть этот никому не нужный спектакль.

Люсьен ничего не ответила.

Голос все не унимался:

– У человека есть семья, своя жизнь, дети. Зачем тебе это?

При упоминании детей Люсьен передернуло:

– Зачем ты мне говоришь так, словно я ходила за ним по пятам? Словно я специально искала его?

– Ты не искала, но дала ему надежду, там, на берегу. Разве не так? – голос вкрадчиво шептал в самое ухо.

– Да не давала я ему ничего, черт возьми! Я ни в чем не виновата, он сам пришел!

– Не винова-а-атая я, он сам пришел! – издевался голос.

– Сам! И в первый раз, и во второй, и вот сейчас. А вообще, не кажется ли тебе, что такое количество совпадений – уже не случайность, а чистая закономерность?

– С каких это пор ты стала такой фаталисткой? Ты снимаешь с себя ответственность!

– Ответственность за что? А что касается фатализма, знаешь – да, наверное, я действительно всегда была немного верна случаю.

– Да ты просто похотливая эгоистка, тебе нравится эта власть. Тебе нравится, как он теряется перед тобой, – голос пошел в решительное наступление. – Он тебе нравится?

– Да! Знаешь, да, он мне понравился. Мне понравилась его спокойная предсказуемость. Очень добрые глаза, в нем есть какое-то тепло, которого уже давно ни в ком не было видно.

– Так ты собираешься греться за чужой счет?

– Я не собираюсь. Я покажу ему город.

– Покажешь ему город! Теперь это так называется? Ну-ну! Вечный город Вавилон!

– Вечный город – Рим! Дура! А у нас тут вообще Париж.

– Париж! Ля Мур!

– С каких это пор тебе не нравится Париж?

– Мне? Этот город художников и проституток? Морально павших и падающих?

– Это ты про меня?

– А про кого еще? Это же ты собралась увести человека?

– Увести можно скот. А человеку пастух не нужен. Человек сам выбирает, с кем и куда ему идти. И все равно пойдет, если уже решил. Это лишь вопрос времени.

– Ты плохо усваиваешь уроки жизни. Вот когда уводили Мартина…

– Стоп! Довольно!

– Ну а как же твоя мать? Ты разве не помнишь, как… – голос не успел вставить последний аргумент – Люсьен сквозь зубы прошептала еще раз «довольно!» и воткнула в уши наушники. Оглушающий рев перекрыл все звуки – и шум города снаружи, и назойливое жужжание голоса внутри.

Так, не щадя барабанных перепонок, она дошла до дома, своей маленькой, уже почти уютной крепости. И едва переступив порог, она в одну сторону сбросила щит, в другую – доспехи – брюки и футболка не долетели до стула и приземлились на пол, бюстгальтер же повис на спинке стула. Голос затих и уже не подавал признаков жизни, значит, можно было вытащить наушники.

В надежде, что горячая вода поможет смыть ее тревогу, она провела в душе полчаса. Быстрые струи бежали по голове, волосам, падали на лицо, стекали по ее длинной шее, затем разбегались по груди – часть из них падали в ложбинку между ними, остальные же описывали полукруг и дальше – по животу и спине, все ниже-ниже-ниже, касались ее колен и лодыжек, ускорялись и шлепались на каменный пол. И это повторялось тысячи раз, она все стояла под водой не двигаясь, и уже казалось, что измученное тело начинало наконец просыпаться, уже вот-вот ощущало хоть что-то, давно забытое ожидание.

Остаток дня Люсьен провела в постели, лежа поперек матраса и раскидав по подушкам мокрые волосы, до тех пор пока они не высохли. Она смотрела в потолок и на стены, и они были уже не такие пустые, как пару месяцев назад. Она несколько раз пыталась взяться за Чернышевского, но не могла одолеть и пары строчек. Текст плыл перед глазами.

Что же я наделала?

Наконец Люсьен потянулась к шкатулке, стоявшей на прикроватной тумбочке, не глядя, прошлась пальцами по небогатому содержимому и выудила оттуда монету – два евро. Ее счастливая монета, она нашла ее в первый день по пути в школу, сразу после переезда из России. Тогда Люсьен сразу мысленно наделила свою находку магической силой и, храня русские традиции, носила ее в своей туфле в школе и во времена студенчества на все экзамены и важные встречи, чем веселила своих одноклассников и сокурсников.

Она покрутила монету в руках. «Орел – останусь завтра дома, – загадала она, – решка – пойду к Сакре-Кер». Подбросила, но не сумела поймать, та плюхнулась на простыню. Двойка бесстыже смотрела на нее со своей металлической орбиты.

Ну что же, кто не спрятался, я не виновата, – прошептала Люсьен и спрятала монету обратно в шкатулку.