Вчера я увидела «Мону Лизу». Стояла перед ней и рыдала.

Почти весь день до этого я ходила отрешенная – словно душа отделилась от тела и повисла над ним, наблюдая за жизнью вокруг со стороны. И вот, в попытке либо догнать, либо опередить душу я часами бродила по Лувру, фланируя по его лабиринтам, пока не наткнулась на известнейшую картину да Винчи и внезапно не разрыдалась.

Естественно, я уже видела «Мону Лизу» – на репродукциях, и они не вызвали во мне таких бурных чувств, как оригинал: здесь, даже за ограждением и толстым слоем пуленепробиваемого стекла, она казалась скорее человеком, нежели картиной. Я будто случайно встретилась в чужом городе со старой подругой.

Напротив висела картина во всю стену под названием «Брак в Кане Галилейской», творение бесспорно монументальное, однако в присутствии Моны оно выглядело бледным: оживленная, красочная сцена, изображающая первое чудо Иисуса, не могла сравниться с молодой особой напротив. Посетители музея стояли перед Христом ровно столько, сколько требовали приличия, и отходили к ней. Все разговаривали тем почтительным шепотом, который зарезервирован только для библиотек и церквей, а парочки по очереди с ней фотографировались. Сухопарый мужчина в синей куртке предложил сфотографировать и меня, но я отказалась.

Мысли прерывает суета пассажиров, встающих и тянущихся за вещами на верхних полках. Стюардесса громко объявляет о прибытии в аэропорт Хитроу, а когда я выхожу из самолета, она широко улыбается и желает приятного дальнейшего путешествия.

На обратном пути из Парижа я, к счастью, застыла в состоянии анабиоза: безотчетная, недосягаемая. На девяносто блаженных минут я перестала существовать, но теперь, когда я пробираюсь через аэропорт к выходу, с отличной связью на телефоне и без пропущенных звонков от Тео, меня постепенно настигает суровая реальность, как медленно скисающее в желудке молоко. Я подумываю написать ему, что приземлилась, однако, увидев свое последнее, по пьяни отправленное сообщение, съеживаюсь и убираю телефон.

Позже затаскиваю чемодан в вагон метро с энтузиазмом школьника, которого за провинность ведут в кабинет директора. Вновь на какое-то время пропадает связь. Едва поезд выезжает на поверхность, в очередной раз заглядываю в телефон: по-прежнему ничего. Я повторяю этот ритуал с тех самых пор, как выехала из отеля, и он начинает попахивать мазохизмом.

Несколько остановок спустя желание ему позвонить становится нестерпимым, я даже достаю мобильный, но в последнюю секунду заставляю себя набрать Майю. Мы с ней друг для друга как наставники из общества анонимных алкоголиков, только мы созваниваемся не когда хочется выпить, а когда хочется позвонить или написать кому не следует.

– Привет! – кричит Майя в трубку, судя по звуку, зажатую между ее плечом и щекой.

– Привет. Я не вовремя?

– Нет, нет! Я тут просто тушу пожарчик на кухне.

– Ого! Ты цела?

– Все отлично! – вскрикивает она.

– Что произошло?

– Гребаный Даррен. – Ее голос напряжен, словно она поднимает нечто тяжелое. Затем слышится напор воды, за которым взрывается громкое шипение. – Ты где? – спрашивает Майя.

– В метро. На линии Пикадилли.

– Я думала, ты возвращаешься только на следующей неделе.

– Я тоже так думала.

Теперь ее внимание полностью принадлежит мне.

– Что случилось?

– Я облажалась, – говорю я, борясь с желанием расплакаться. – Облажалась по полной.

– Ну… – Она глубоко вдыхает, прежде чем приступить к следующей части. – Я только что испекла пастуший пирог – полностью сама, для Даррена, потому что его мама часто готовила ему пастуший пирог, но она умерла и больше не может готовить, и теперь, по-видимому, эти полномочия переданы мне, поскольку мне был завещан чертов рецепт. Увы, Даррен забыл о наших планах и отправился бухать в паб, так что не хочешь заглянуть в гости и рассказать, как именно ты облажалась, а заодно полакомиться пастушьим пирогом по рецепту покойной матушки Даррена?

– Хочу. – Наконец слезы вырываются на свободу и текут по щекам. – С удовольствием.

Сидящий напротив мужчина отводит глаза, словно мои слезы его неким образом оскорбляют. Я бросаю на него осуждающий взгляд, хоть он и не видит.

– Ладно, возьми себя в руки, – говорит Майя. – Скоро увидимся.

К тому времени, как я добираюсь до квартиры Майи, на ее кухне наведен порядок. И даже безукоризненная чистота. Я пытаюсь сложить свою сумочку, чемодан и пальто в аккуратную кучку у двери, но подруга подхватывает мои вещи и молча уносит в другую комнату.

– Пахнет великолепно! – кричу я ей вслед.

– Знаю! – отвечает Майя, возвращаясь. Она стоит, уперев руки в бока, с выражением крайнего раздражения на лице. Некоторое время мы глядим друг на друга, сочувственно кивая нашим невзгодам; затем одновременно глубоко вдыхаем и медленно выдыхаем.

– Вина? – предлагает она.

– Спрашиваешь!

Во время ужина мы без умолку болтаем. Подруга знает, что о Тео лучше не упоминать, пока я как следует не накормлена и не напоена. Она рассказывает о новой пекарне на углу, о непритязательном салате, который покупала вчера на обед, о предстоящей операции на колене ее матери и о дилемме насчет оттенка стен для гостиной: кофе, овсянка или печенье. Мне также поведали полную историю о Даррене, выданную одним длинным путаным предложением. Временами я теряла нить повествования, но краткая версия такова: Даррен случайно построил два плана на сегодняшний вечер и, не желая подводить друга, отменил ужин с Майей, рассчитывая на ее понимание.

– Когда он позвонил, пирог был уже наполовину готов, – рассказывает она, – я прям вся расстроилась, и он сказал, что съест его, когда вернется, а я ответила, что не в этом суть, а он попросил не ставить его перед выбором между мной и друзьями, а я сказала ему не драматизировать, а он ответил, что, вообще-то, это я рыдаю из-за какого-то пирога, и я повесила трубку.

– Ого!

– Разумеется, я перезвонила и извинилась за то, что повесила трубку.

Сама того не осознавая, я вновь начала плакать.

– Божечки, в чем дело? – всполошилась Майя.

– Просто… У вас были планы. Он забыл. Ты испекла пирог. Он не оценил. Такая обычная проблема. Такая простая. – Я говорю сквозь всхлипывания, как ребенок. – Он вернется, и вы помиритесь. И все будет мило. Все снова будет мило. Потому что вы двое милые. Вы просто… в принципе… чертовски… милые.

– Только попробуй еще раз повторить «милый», – предостерегает Майя, и я смеюсь сквозь слезы.

– Все нормально? – спрашивает она, хмуро глядя на меня.

– Нет.

– Ладно, выкладывай. Какого черта стряслось в Париже?

Я приехала в отель Тео в среду днем – раньше запланированного, но вместо того чтобы позвонить ему и испортить сюрприз, решила подождать в вестибюле, пока он не вернется с работы. Тем более что там стояли уютные кресла, а я захватила с собой интересную книгу. Я устроилась поудобнее и принялась ждать. Время от времени я болтала с официантом – долговязым испанским подростком по имени Донато, который постоянно суетился и просил называть его Донни. Он рассказал, что работает в отеле неполный рабочий день и параллельно изучает в университете гостиничный бизнес. Я, в свою очередь, рассказала ему, что прилетела из Лондона и хочу сделать сюрприз любимому, которого не видела больше месяца. Заслышав это, Донни восторженно хлопнул в ладоши и практически заворковал со мной. Затем взял на себя обязанность весь день подливать мне чай и время от времени даже подходил с подносом бесплатных крошечных пирожных.

Спустя два чайника чая и, вероятно, шесть пирожных я начала переживать, что Тео куда-то пошел после работы. И наконец, он вошел в огромные вращающиеся двери отеля. Я радостно подскочила, сгребла свои вещи в охапку и направилась к нему, уже стоящему у лифта. Тут я заметила, что он не один – с ним женщина. На ней были накрахмаленная белая блузка, серая юбка-карандаш и черные туфли на шпильках, которые выглядели крайне неудобными.

Было слишком поздно поворачивать, поэтому я похлопала Тео по плечу и с нарочито отвратительным произношением по-французски спросила:

– Excusez-moi, où est la bibliothèque?

Дама оглядела меня с ухмылкой и вскинула бровь. Когда Тео повернулся, я дерзко улыбнулась. Однако он не ответил тем же, а просто стоял, вылупившись на меня пустым взглядом, как дохлая рыба.

– Так что, не знаете, как пройти в библиотеку? – спросила я уже по-английски, и дама рассмеялась. У Тео, казалось, полетела операционка.

– О, ради всего святого, Теодор, – сказала его спутница, только имя она произнесла с мягким гортанным «р», отчего оно прозвучало гораздо сексуальнее, чем удалось бы мне.

– Прости, Софи, – ответил он, приходя в себя, затем спросил меня: – Как ты тут очутилась?

– Решила тебя удивить.

– Больше похоже на «поразить до чертиков», – с ухмылкой заметила Софи.

Тут я вспомнила рассказы Тео о потрясающей француженке, возглавляющей новый офис в Париже. Я протянула руку и представилась, добавив, что много о ней наслышана.

– Надеюсь, только хорошего, – сказала Софи, уверенно пожимая мне руку.

– О нет, только всякие гадости. Я даже повторить не посмею.

Софи расхохоталась. Тео, казалось, вот-вот бухнется в обморок.

– Она мне нравится, – сообщила Софи Тео. – Не упускай ее.

– Ага, – ответил он, неловко рассмеявшись.

Двери лифта открылись с мягким перезвоном.

– Что ж, приятно было познакомиться, – сказала Софи, входя в лифт походкой модели. – А теперь прошу меня извинить, у меня жаркое свидание с ванной.

Мы попрощались, и, перед тем как двери лифта закрылись, она крикнула Тео:

– Предложи бедняжке выпить!

Я замечаю круглые глаза и искаженное гримасой лицо Майи.

– Что? – спрашиваю.

– У него интрижка с Софи?

– Она его начальница.

– И?

– Ей вообще-то лет пятьдесят.

Подруга делает глоток вина и отводит взгляд.

– Майя, они не спят вместе.

– Ладно, – вздыхает она. – Тогда какого хрена с ним приключилось?

Я качаю головой.

– Не знаю. Когда я звонила, он всякий раз повторял, что скучает и ждет не дождется нашей встречи, – говорю я так, будто возвращаюсь по своим следам после того, как что-то потеряла. – Он сам предложил мне его навестить, так что понятия не имею.

Майя погружается в раздумья.

– Однажды на Рождество, – наконец говорит она, – моему брату подарили новейший велосипед BMX. Он весь год о нем трещал. Весь. Гребаный. Год. А когда получил, его так накрыло эмоциями, что он будто выпал из реальности. Стоял в ступоре добрых минут пятнадцать: выглядело правда странно.

– То есть, по твоей аналогии я – велосипед? – спрашиваю.

– Ага.

– Ну ладно.

– Так что дальше-то?

Мы с Тео пошли в бар, и хотя он будто не жаждал со мной пить, а скорее подчинялся Софи, я была рада наконец-то остаться с ним наедине. Наш заказ подошел принять Донни, я представила его Тео, и мы пошутили по поводу кучи пирожных, которые я сегодня слопала. Когда он ушел, Тео спросил:

– Как у тебя получается?

– Что именно?

– Моментально сходиться с совершенно незнакомыми людьми, – объяснил он с долей недоверия.

– Разве это плохо?

– Поделился наблюдением, – пожал плечами Тео и сменил тему, заговорив о работе.

Он оживился, рассказывая о шикарном новом офисе с видом на Эйфелеву башню и бодрой молодой команде новичков, которых ему поручили обучать. Мне было непривычно и приятно видеть Тео таким увлеченным, особенно учитывая его апатичное настроение в последнее время. Он походил на того Тео, который в начале наших отношений с воодушевлением строил планы на совместное будущее: о путешествиях, о доме, об именах для наших детей. Воспоминание принесло с собой крупицы надежды, подобно горько-сладкому послевкусию на корне языка.

– Обучая их, я многому научился и сам, – продолжал Тео. – У меня появились идеи для совершенно новой программы обучения. Софи хочет, чтобы я на следующей неделе встретился с другими парижскими боссами.

Хотя я безмерно им гордилась и желала ему успеха, подтекст был очевиден: в ближайшее время домой он не вернется.

– Замечательная новость! Поздравляю!

– Спасибо! – просиял Тео.

– Как думаешь, сколько ты еще здесь пробудешь?

– Месяц или два. Может, больше. Это ведь не проблема, верно?

Проблема? Сложно сказать. Радости я точно не испытывала. Потому ли, что он остается в Париже? Или потому, что принял решение, даже не посоветовавшись со мной? Внезапно возникло ощущение, будто грудная клетка сжалась.

– Работа есть работа, – сказала я, стараясь не обращать внимания на нехватку воздуха в легких, – и похоже, ты здесь счастлив.

– Да, – подтвердил Тео, когда Донни принес наши напитки.

Я надеялась на возражения. Мне хотелось услышать от него заверения, что он ужасно по мне скучал и что дома счастлив не меньше, чем в Париже. Сложно понять, почему он не стал этого говорить: по рассеянности или не желая врать.

Отчего же мне было так тяжело? Прежде мы уже жили на расстоянии – когда он вернулся в Лондон, а я осталась в Дублине, – и справились. Впрочем, тогда мы часами напролет болтали по телефону, и Тео постоянно писал, порой даже просто о том, что скучает по мне. Теперь же я радовалась ответу на свое сообщение или если удавалось поболтать с ним больше пяти минут. А когда мы разговаривали, полноценного общения не складывалось: я трещала без умолку, в то время как он бормотал стандартные фразы. В общем, я не возражала против физического расстояния между нами, до тех пор пока мы эмоционально близки, или же наоборот, но не и то, и другое одновременно.

В итоге меня нестерпимо к нему тянуло: я хотела его времени, внимания, прикосновений – я физически жаждала связи с ним и думала, что поездка в Париж утолит эту жажду. Однако, когда он сидел прямо передо мной в том баре, он казался дальше, чем когда-либо. По опыту знаю, что Тео похож на непокорного пса на поводке: чем сильнее тянуть его к себе, тем сильнее он стремится в противоположном направлении. Поэтому я молча потягивала свой напиток.

– На сколько ты приехала? – спросил он.

– На пять дней. Улетаю обратно в понедельник.

– Ох…

– Ох?

– Нет, просто… на этой неделе дел по горло.

– Ну, мне не нужен провожатый. Я с удовольствием погуляю по Парижу одна. А по вечерам можем вместе куда-нибудь ходить, или остаться в отеле, ну или заняться чем тебе угодно.

Я пыталась говорить непринужденно; а получалось, что я жалко выпрашиваю внимания.

– В том-то и дело, – сказал он. – Я и по вечерам вроде как занят.

– А! – выдохнула я, пытаясь скрыть разочарование. Становилось все труднее вести себя спокойно. Казалось, у меня горят волосы, а все кругом делают вид, что не замечают, включая меня саму.

Тео открыл свой ежедневник на телефоне.

– Я свободен в субботу. Можем заняться чем захочешь.

– Сходим в зоопарк?

Вопрос вырвался сам по себе. Глаза Тео округлились, он усмехнулся.

– Серьезно?

Мы ходили в зоопарки почти во всех странах, где бывали, и привозили домой самых отвратительных плюшевых животных, каких только находили в сувенирной лавке. Это стало своего рода негласной традицией, и «Банда уродцев», как мы их любовно называли, в настоящее время покоилась на полке в нашей гостиной. Таким образом я пыталась воссоздать приятные воспоминания, что тут плохого?

– Да, – кивнула я, – этим я и хочу заняться.

– Тогда решено, – улыбнулся Тео.

Его гостиничный номер оказался совсем не таким, как я ожидала: когда мы разговаривали по телефону, я представляла его в темной, тесной комнатке, в которой помещается лишь кровать и ванная. Оглядывая номер сейчас, я поразилась, до чего неверную картину нарисовало мое воображение. Комната была безупречно чистой – предположительно ее убирали, пока Тео был на работе, – и все в ней, от постельного белья до штор и вазы с идеально спелыми фруктами (которые я потрогала, чтобы проверить, не пластиковые ли они), кричало о роскоши бизнес-класса. Персонал даже положил точно по центру подушки маленькую шоколадку в золотистой обертке.

– Завтра попрошу их принести две, – сказал Тео, разламывая угощение пополам, чтобы поделиться со мной.

Вся его одежда аккуратно висела в шкафу, туалетные принадлежности выстроились в ряд у раковины – я заметила, что у него новый увлажняющий крем, – а большой дубовый стол был завален бумагами и стикерами, расположенными под идеальным прямыми углами, точно так же как на его столе дома. Пока Тео принимал душ, я выложила свои вещи из чемодана, стараясь не занимать слишком много места. Позже мы легли на кровать и включили фильм. Тео почти сразу заснул, так что я выключила ноутбук и взяла книгу.

Когда глаза начали слипаться, я разделась и юркнула под одеяло. В тот день на мне был комплект нижнего белья, которой особенно нравился Тео, – помню, как в самолете я улыбалась про себя при мысли о том, как он обнаружит кружевной лиф под моим платьем, – и я почувствовала себя глупо, стягивая черное кружево с ног и складывая обратно в чемодан.

Майя шумно втягивает воздух через стиснутые зубы и морщится, после чего молча подливает мне вина.

– Ага, – соглашаюсь я.

– Впрочем, мы все были на твоем месте.

– Знаю. И он точно не планировал бурную ночь. Просто я подумала, что после месяца разлуки… – Я замолкаю, уткнувшись в свое шардоне. – Даже не знаю, что я подумала.

– Ты подумала, что займешься сексом, – предположила Майя.

– Точно.

– Вы переспали на следующий день?

– Да, только было странно.

– В каком смысле странно?

– Он все время наклонялся влево, – говорю я.

Майя щурится в замешательстве и пытается подавить улыбку.

– Чего?

– Зря я упомянула…

– Нет, нет. – Она хихикает. – Требую объяснений.

– Ну, когда он был сверху, – начинаю я, – он все время… отклонялся и всем весом наваливался на мою правую ногу. И мне приходилось постоянно… ну как бы пихать его обратно в центр.

– И что ты потом сделала?

– Поменялась с ним местами, естественно.

– Естественно, – соглашается Майя, направляясь к холодильнику за новой бутылкой вина. – То есть, если не хватает силенок на то, чтобы оставаться в вертикальном положении во время секса, то и хрен с тобой.

– Вот именно, – говорю я, протягивая свой бокал для добавки. – Я тоже была уставшей: я исходила чертов Париж вдоль и поперек!

Тео разбудил меня около семи утра, чтобы попрощаться. Когда он ушел, я решила встать, раз уж проснулась, и не терять времени даром. По пути на завтрак я взяла на стойке регистрации складную карту – можно было воспользоваться и смартфоном, но мне понравились ее огромные мультяшные изображения каждой достопримечательности.

Уплетая яичницу-болтунью с апельсиновым соком, я изучила карту и провела пальцем маршрут, по которому планировала пройти, затем набила карманы фруктами и направилась к выходу.

День выдался свежий и ясный – идеальный для прогулок; удалось обойти все места в списке, включая Эйфелеву башню, где ко мне каждые двадцать секунд подходили горластые дядьки, потрясая в воздухе туристическими безделушками и прочим барахлом.

Я уже здесь бывала: лет десять назад ездила на школьную экскурсию, но едва ли что-то запомнила. Меня в то время больше занимал Кристофер, мальчик из соседней школы, с которым мы потом недолго встречались несмотря на наличие у него девушки.

Впрочем, подъем на вершину башни я запомнила. Вот только, если подумать, запомнила скорее из-за того, что там было ужасно тесно, мы забились на маленькую площадку, как селедки в банке, и Кристофер довольно плотно прижимался ко мне на протяжении всего времени наверху. Это как надо втюриться в человека, что даже шикарный вид Парижа не привлекает вашего внимания?

Внезапно у меня голова пошла кругом. Не в плохом смысле, а как бывает, когда выпьешь пару бокалов шампанского, и ощущения слегка притупляются. Я прислонилась к основанию башни и постояла немного, зачарованная размерами четырех металлических опор, прочно стоящих на земле. Они напомнили мне мощные корни старых искривленных деревьев.

В последнее время я чувствовала себя какой-то неприкаянной: казалось, малейший ветерок может унести меня прочь. И когда становилось совсем тяжко, я прибегала к одному успокаивающему приему: представляла огромное дерево, бесстрашно тянущееся ветвями в небо, в то время как его надежные корни бугрятся на поверхности, прежде чем погрузиться глубоко под землю. Я подумала об этом дереве и теперь, и дыхание начало замедляться.

Вскоре мне надоело отмахиваться от продавцов ширпотребных металлических копий башни, под которой я стояла, и хотя в голове еще не вполне прояснилось, я отправилась по Марсову полю в сторону Военного училища. В его здания не пускали посторонних, поэтому я обошла территорию по периметру, с трудом представляя, как за этими вычурными фасадами проходят занятия по военной подготовке: они больше подходят для академии живописи или балета. Затем я перешла к Дворцу инвалидов, на страже которого стоят ряды огромных пушек, похожих на ярко-зеленых существ. Табличка на одной из них гласит «Бедствие», и от жутко звучащего названия внутри похолодело. За весь день я впервые почувствовала нечто определенное и, движимая неким нездоровым желанием испытать больше, я прошла к Музею ордена Освобождения. Я рассудила, что по крайней мере музей, посвященный Второй мировой войне, вызывает чувства вполне понятные, которые не нужно оценивать.

Проходив по музею более двух часов, я наткнулась на коллекцию рисунков, сделанных в концентрационных лагерях. Я положила руку на холодное стекло и уставилась на ярко освещенную выставку, потрясенная масштабом трагедии. Внутри нарастали сочувствие и печаль, пока зрение не помутилось и с боков не поползла темнота. Помещение закачалось, поэтому я оторвала липкую ладонь от витрины и кинулась к выходу, внезапно испытав отвращение к себе и причинам своего визита сюда.

Лежа на лужайке снаружи, окутанная оцепенением как саваном, я слушала приглушенный шум улицы, хватала ртом свежий послеполуденный воздух и слепо таращилась в небо.

Через какое-то время – понятия не имею, как долго я там провалялась, – зазвонил телефон, и несколько секунд я не узнавала звук. Наконец достав мобильный, я увидела на экране незнакомый ирландский номер.

– Да?

– Моя милая девочка, – прогремел женский голос – голос моей бывшей начальницы Киары. – Во имя всего святого, как ты там? – требовательно спросила она и, не дав мне возможности ответить, продолжила: – Как давно мы не болтали! Но-но, только не говори, сколько времени прошло! Чем занимаешься?

– Все в порядке, спасибо, – сказала я. – Просто у меня экзистенциальный кризис.

– Божечки! Зачем ты так с собой поступаешь?

– Ну я в Париже, только что ходила по музею Второй мировой войны.

– Господи, нет, нет, ни в коем случае! – заявила Киара. – Писатели вообще слишком ранимы для таких экскурсий. Немедленно уходи оттуда и купи себе горячего шоколада и огромную булку с жирным кремом.

– Тут вообще-то тепло…

– Ты меня послушай, ладно?

– Хорошо, – сказала я, искренне довольная тем, что мои проблемы столь небрежно урезонила ничего не подозревающая третья сторона.

– У меня скоро еще один созвон, поэтому к делу, – сказала Киара так, словно мы разговаривали совсем недавно, а не впервые за годы. – Мне нужно, чтобы ты снова для меня писала. Я переезжаю в Лондон и создаю новый журнал о моде и образе жизни. Полагаю, ты отлично мне подойдешь.

– Я не сильна в современных трендах, – возразила я.

– Знаю, знаю, милочка. Зато у тебя все эти психические… штуки происходят.

– Ты про тревожное расстройство?

– Вот-вот. И про депрессию. Все это сейчас дико в моде.

– Ага.

– Так вот, мне нужен функционирующий невротик вроде тебя для колонки о психическом здоровье.

– И ты выбрала меня?

Я была слишком сбита с толку, чтобы обидеться.

– Ну не буду врать, ты была не первой в моем списке, но первая занята написанием дурацкой книжонки.

– Значит, я в списке вторая?

– Нет. Вторая свалила в монастырь в Юго-Восточной Азии, чтобы «найти себя». Иными словами, она в реабилитационном центре.

– Ага.

– Слушай, я тебе тут работенку подкидываю. Радуйся.

Я успела позабыть, что разговоры с Киарой проходят в режиме быстрого реагирования. У нее заряд бодрости, как у хомяка в колесе.

– Я рада! – заверяю я. – Только пытаюсь понять, как вообще попала в список.

– Ну, большинство людей тупицы. Или мудаки. Или и то, и другое. Ты ни к тем, ни к другим не относишься.

– Мне, пожалуй, еще никто не говорил ничего приятнее.

– Кроме того, – продолжила она, – в прошлом месяце я столкнулась с Омаром, и он распевал тебе дифирамбы.

Омар – мой учитель по писательскому мастерству. Он никогда не выказывал ни малейшей симпатии ни ко мне, ни к моему творчеству.

– Откуда вы вообще знакомы? – спросила я.

– Литературный мир глубоко кровосмесителен, милочка; нужно держать ухо востро. В общем, он прислал мне несколько твоих последних рассказов. Надеюсь, ты не возражаешь. Они мне очень понравились. Ты прямо обрела свой голос.

В устах любого другого я бы сочла похвалу претенциозной и снисходительной, но в тот момент она мне необычайно польстила; мнение Киары всегда много для меня значило, даже когда она требовала писать для нее вымышленные рецензии на курорты.

– И что именно я должна буду делать? – спросила я.

Выяснилось, что мне нужно будет делать довольно много и быстро, и поначалу оплата восторгов не вызовет. Хотя мне хотелось сразу согласиться, я беспокоилась о том, как совместить колонку с постоянной работой.

– Справишься, – сказала Киара, – а если не справишься, увольняйся с работы. Станешь бедным писателем! Немного стимула для творчества не помешает, милочка! Чем ты вообще сейчас занимаешься?

– Пишу пресс-релизы.

– Бр-р. Жуть!

– Знаю, – вздохнула я. – Богом клянусь, если мне придется написать о выходе очередного чудо-крема от целлюлита или антивозрастной маски для лица с муцином улитки, то мой мозг окончательно расплавится и вытечет из ушей.

– Что ж, предлагаю делать оттуда ноги. Да пошустрее. Слишком много славных ребят полегли в окопах дерьмовой работы.

Киара частенько говорила о своих сотрудниках как о солдатах.

– Ты права, – согласилась я.

– Я всегда права. А теперь шуруй, купи круассан и полюбуйся на всякую красотищу.

– Так и поступлю, спасибо. Пока, Киара.

Однако разговоры с ирландцами никогда не заканчиваются после первого прощания.

– К слову о красоте, – сказала она, – Тим теперь живет в Париже.

– Какой Тим?

– Тим! – взвыла она. – Милашка Тим! Раньше работал в «Taisteal». Славный парень. Сложен, как гребаный танк. Сейчас скину тебе его номер. Звякни ему.

Черт! Я не вспоминала о Тиме уже много лет. Он работал в журнале графическим дизайнером, и вся редакция называла его Милашкой Тимом лишь потому, что он был ну просто милашкой.

– У меня есть парень, Киара.

– Какое это имеет отношение к твоему куску бревна?

– Ладно, – сказала я, – позвоню.

Я не собиралась ему звонить.

– Отлично! Мне пора.

Киара отключилась, а я осталась сидеть на лужайке перед военным музеем в Париже с номером телефона весьма привлекательного бывшего коллеги и с новой работой, на которую у меня определенно не было времени.

– Боже мой! – потрясенно восклицает Майя. – Ты что, спала с Милашкой Тимом?

Я гляжу на нее в полном недоумении.

– Значит, да, – говорит она.

– Ничего не значит, – возражаю. – Я тут пытаюсь рассказать историю.

– Ну ты рассказываешь ее недостаточно быстро! – кричит подруга в притворном гневе, затем ее лицо озаряется, словно она внезапно вспомнила нечто замечательное. – Хочешь торт?

– Спрашиваешь!

Майя достает из холодильника целый домашний бисквитный торт «Королева Виктория» и плюхает в центр стола. После чего берет две вилки и протягивает одну мне.

– Ты говорила Тео о приступе в музее?

– Пыталась. Но в тот вечер он очень устал. К тому же, когда я начала объяснять, почувствовала себя еще более ненормальной.

Уплетая торт, Майя кивает.

– А насчет предложения о работе? О нем сказала?

Я качаю головой.

– Хотела сперва сама все обдумать.

– Итак, ты пошла спать, занялась хреновым сексом, а на следующий день позвонила Тиму, – небрежно говорит Майя.

– Тебе бы книги писать.

– Может, рассказчик из меня неважнецкий, зато я права, не так ли?

– Да, – говорю я. – К сожалению, ты не ошиблась.

На следующее утро я обнаружила в своем электронном почтовом ящике гигантское письмо от Киары и полдня провела, сгорбившись над ноутбуком в прокуренном кафе, – пыталась набросать идеи для нескольких разных статей. На следующий день она встречалась со своими инвесторами, и ей требовались идеи от каждого отдела. Очевидно, теперь я была ее отделом.

К двум часам я совсем выдохлась и выползла из кафе, щурясь от яркого полуденного солнца. Мы с Тео построили планы на вечер, но до них было еще несколько часов, и я задумалась, чем занять время. Достала свою гигантскую карту. Увы, перспектива исследовать Париж в одиночку утратила свое очарование, а перед обилием вариантов, ни один из которых особенно не прельщал, меня опять начало крыть.

Вновь возникло тупое оцепенение, словно тебя окутывает тонкая резиновая мембрана, отделяя от мира. Люди казались неестественным и неполноценными, как будто на их лицах отсутствовала какая-то важная черта, только я не могла понять, какая именно. Здания тоже выглядели незавершенными. Как деревья и машины. Окружение походило на карандашные наброски реальности.

Мне уже доводилось испытывать приступы паники – обычно внезапные и мощные; все казалось слишком ярким, слишком громким, слишком резким – но теперь все вокруг было не «слишком» каким-то, а бесформенным, отдаленным и мрачным. Я пошла вперед, пытаясь создать расстояние между собой и этим ощущением, и вскоре вышла к Сене. Пройдясь вдоль берега под мягкий плеск воды, я немного успокоилась. Вспомнился Доллимаунт-Стрэнд, пляж Дублина, где я частенько сидела в пасмурные дни, жуя сэндвичи с ветчиной. Губы невольно расплылись в улыбке. Вскоре на пути попалась касса для водных экскурсий; повинуясь прихоти, я купила билет и села на речной трамвайчик.

Целенаправленное движение вперед благоприятно отразилось на моем психическом состоянии. Настроение мгновенно улучшилось – я даже посмеялась про себя: какая ирония, что меня попросили писать о психических расстройствах как раз тогда, когда я столкнулась с совершенно новыми их проявлениями. Я возвращалась в свое тело. К настоящему моменту.

Кораблик шел мимо огромных металлических памятников и под витиеватыми мостами, в то время как я стояла на носу, наслаждаясь бризом и мелкими брызгами воды, орошающими лицо. Я чувствовала холодный металлический поручень под ладонями, ветер, прижимающий блузку к коже, и как тяжесть тела переносится с одной ноги на другую, когда катер кренится при швартовке. Через какое-то время механический голос объявил на французском, а затем и на английском, что мы скоро прибудем к Лувру. Я вспомнила совет Киары «полюбоваться красотой» и решила ему последовать.

Простояв, завороженная, целую вечность перед «Моной Лизой», я вышла из музея. Сгущались сумерки. Я глянула на часы – близилось время ужина, – и помчалась обратно в отель, где начала спешно собираться. Я как раз втиснулась в короткое красное платье и надевала туфли на высоких каблуках, когда позвонил Тео.

– Привет, милый, – затараторила я, не успел он и рта открыть. – Наверное, я опоздаю минут на десять. Слишком долго бродила по Лувру. Скорее бы уже с тобой увидеться и обо всем рассказать за трэ[11] вкусными французскими блюдами! Напомни, как называется ресторан?

– Мне ужасно жаль, но я не успеваю прийти к ужину.

Я села на кровать в одной туфле.

– Ох.

– Надо еще поработать. К сожалению.

– Ничего страшного, – сказала я, безуспешно пытаясь скрыть разочарование. Я напомнила себе, что сама на это подписалась, заявившись в Париж без предупреждения.

– Ты пойдешь без меня или отменить бронирование? – спросил Тео.

Ужин в романтичном ресторане в одиночестве? Ну уж нет, увольте.

– Отмени, пожалуйста.

– Мне правда жаль, ангел, – искренне сказал он. – Завтра весь день проведем вместе, обещаю.

– Хорошо. Увидимся позже?

– Ага, я не слишком задержусь.

Казалось, я с трудом плыву к поверхности, гребу изо всех сил, но выныриваю ровно настолько, чтобы сделать вдох, прежде чем невидимая рука вновь дернет меня за лодыжки и затянет под воду.

Повесив трубку, я некоторое время лежала на кровати, уставившись в потолок. Возникла мысль смыть косметику и забраться в постель – перспектива весьма удручающая. Десять минут спустя я нашла номер Тима и набрала его.

Вряд ли он меня вообще вспомнит, или будет сейчас свободен, или захочет со мной встретиться. Дурацкая затея! Но пути назад не было. Гудок уже шел. И вскоре он ответил.

– Вот так неожиданность! – зычным голосом воскликнул Тим, когда я представилась. – Прямо призрак из прошлого!

– Знаю, давненько мы не общались.

– Откуда у тебя мой новый номер?

– Киара дала, когда узнала, что я тоже в Па– риже, – смущенно ответила я. – Надеюсь, ты не против?

– Нет, конечно! – Тим рассмеялся. – Вообще, приятно услышать родной ирландский говор.

– Вполне тебя понимаю.

– А, ну да, ты вроде сейчас в Лондоне живешь?

– Верно. Уже несколько лет.

– Так как тебя занесло в Париж?

– Навещаю своего парня, – ответила я, радуясь возможности сразу обозначить свой статус. – Он тут временно работает.

– А, ясно. Ну не хочешь как-нибудь встретиться вечерком, выпить пинту?

Милый, как и прежде.

– Вообще-то, я хотела узнать, может, ты свободен сегодня вечером? Моему парню приходится работать допоздна, и я уже приготовилась к выходу, разоделась в пух и прах.

Едва слова слетели с губ, меня всю покоробило. Я словно подбросила мяч в воздух и теперь надеялась, что он не шмякнется мне на голову. Тишина на другом конце провода не способствовала успокоению.

– Извини, связь дурацкая, – наконец раздался голос Тима после мучительно долгой паузы. – Ты сказала, что сейчас свободна?

– Да, свободна.

– Отлично! Я как раз собирался встретиться с друзьями, хочешь к нам присоединиться?

Я выдохнула впервые, с тех пор как он ответил на звонок.

– Отличное предложение!

– Отлично!

Отлично.

Следуя указаниям Тима, я пришла к неказистому бару в глухом переулке Латинского квартала. Уж не припомню, как он назывался – вроде что-то про коров. Тим и его друзья плотной группкой сидели вокруг маленького столика в углу, а в другом конце помещения располагалось струнное трио. Кругом было сплошное темное дерево, багряные стены и цветные гирлянды.

При моем появлении Тим встал и крепко меня обнял.

– Здорово вновь тебя видеть! – воскликнул он. Мне стало немного стыдно, что я и не вспоминала о нем до разговора с Киарой.

Тим представил меня друзьям: Робу, Манон и Клодин, которые вкупе с Тимом являлись, возможно, самой красивой компанией, которую мне доводилось видеть. У Роба были густые черные волосы и соответствующая бородка, миниатюрная Манон завораживала красивыми карими глазами и ярко-красными губами, а высокая крепкая Клодин со светлыми волосами изящно, точно лебедь, обогнула стол, чтобы меня поприветствовать. Каждый расцеловал меня в обе щеки, а затем друзья возобновили жаркую беседу на французском. Я беспомощно наблюдала за ними, пока Тим не осознал, что я ничегошеньки не понимаю.

Роб с Манон свободно говорили по-английски и с легкостью переключались с одного языка на другой, только Клодин не знала ни слова по-английски, поэтому остальные выступили переводчиками. Иногда Тим наклонялся ко мне и объяснял что-то на ухо или наклонялся в другую сторону и переводил Клодин на французский, в котором звучал сильный дублинский акцент, что я нашла весьма очаровательным.

На столе стояли две полупустые бутылки вина, и Тим сразу налил мне бокал.

– Нравится тебе Париж? – поинтересовался он.

– Пожалуй, – ответила я.

Он вопросительно изогнул бровь, и вот я уже рассказывала Тиму, что хотела сделать Тео сюрприз, но все пошло не совсем по плану. Тим сочувственно кивал, слушая, а затем поведал, что в следующем году переезжает в Берлин к своей девушке: они видятся раз в месяц, и им этого не хватает. Мне с трудом верилось, как легко и непринужденно мы переключились на столь откровенный разговор о наших половинках. Было приятно поговорить с кем-то, кто знает, как порой трудны отношения на расстоянии.

Позже беседа плавно перетекла на музей Второй мировой войны, и я попыталась описать бурю эмоций, которые там испытала, и облако, которое нависло надо мной позже на лужайке. Мои пальцы на столе сжимались и разжимались, когда я искала подходящие слова. Уже готовая сдаться, я заметила, что Тим задумчиво смотрит на меня, нахмурив брови.

– Я ходил в музей уже три раза, – сказал он, – и по-прежнему не понимаю, почему меня туда тянет.

Как же так вышло, что я проработала с этим человеком больше года и никогда по-настоящему его не замечала?

– Сегодня я видела «Мону Лизу», – объявила я, взволнованная возможностью рассказать Тиму о неожиданно эмоциональном переживании. Он было собирался ответить, когда Клодин что-то пробормотала себе под нос. Я попросила Тима перевести.

– Она говорит, что нет.

– В смысле?

– Ты не видела «Мону Лизу».

– То есть?

Я посмотрела на Клодин в полном замешательстве, и она принялась щебетать по-французски с небрежным видом.

– Очевидно, – начал Тим, одновременно слушая ее и обращаясь ко мне, – настоящая «Мона Лиза» слишком бесценна, чтобы ее выставлять. Так что та, которая висит в музее, – подделка.

– На ней столько защиты…

– Une illusion, – сказала Клодин, пренебрежительно махнув рукой. Я все еще переваривала информацию, когда к разговору присоединился Роб:

– Как-то одна русская дама швырнула в нее кружкой.

– В кого? – спросила я, на мгновение подумав, что речь о Клодин.

– В «Мону Лизу».

– Русская дама бросила кружку в «Мону Лизу»? – недоверчиво переспросила я.

Роб просто кивнул.

– Что произошло? – полюбопытствовала Манон.

– Кружка разбилась о стекло, – сказал Роб так, будто это очевидно, и Манон закатила глаза.

– Oui, bien sûr, mais pourquoi? Зачем женщина так поступила?

Роб пожал плечами и приложился к бокалу. По-видимому, на этом его познания о происшествии заканчивались.

– Из-за синдрома Стендаля, – сказал Тим, и все уставились на него.

– Чушь собачья, – фыркнула Манон. – Ты его только что выдумал.

– Правда-правда! На некоторых искусство производит такое бурное впечатление, что они теряют над собой контроль. Своего рода передозировка положительных эмоций или типа того: у них кружится голова, или возникают галлюцинации, или они слетают с катушек и нападают на произведение искусства.

Манон недоверчиво наморщила лоб, затем ушла к бару за новой порцией вина, а Тим повторил только что сказанное по-французски для Клодин. Она сухо рассмеялась – вероятно, представив всех этих ненормальных, которые швыряют кружки в картины.

Выпивка и разговоры лились рекой, и я еле-еле поспевала за тем и другим. После четвертого или пятого бокала вина я поняла, что с обеда ничего не ела; наша компания собиралась куда-нибудь пойти и перекусить, но потом заиграла группа, и мы остались, очарованные потрясающими звуками, которые вырывались из-под пальцев и смычков, ловко скользящих по струнам. Мне никогда прежде не доводилась слышать джаз вживую, одновременно мелодичный и нестройный, хаос и гармония. Казалось, музыка просачивается сквозь кожу, сквозь каждую пору, наполняя меня до краев, грозясь перелиться. Клодин заметила мое лицо с застывшей глупой улыбкой и наклонилась ко мне через Тима.

– C'est sublime, non? – сказала она.

Перевод мне не понадобился. Я лишь кивнула, продолжая улыбаться и не отводя взгляда от группы. Тим положил ладонь мне на плечо и мягко сжал, как бы говоря: «Все хорошо, мы все испытывали подобное». Совершенно расслабившись, я, не раздумывая, положила голову ему на руку.

К перерыву в помещении собралась куча народу, и мне пришлось локтями проталкиваться к бару. Когда я встала, вино ударило в голову, и Тим напомнил мне о необходимости пить больше воды. Я опрокинула в себя целую пинту воды и принесла еще кувшин к столу, но ущерб уже был нанесен: я опьянела. Воспоминания об остальной части вечера отрывочны: вроде бы группа отказалась выходить на бис, тогда сцену заняла непримечательного вида женщина в цветастом сарафане и потрясающе исполнила а капелла «La Mer».

В какой-то момент за нашим столом состоялся долгий разговор о смерти; в память врезались слова Роба о том, что все мы реинкарнируем в животное, которое больше всего ненавидим.

– Поэтому на земле так много ос, – сказал он с невозмутимым видом, и все рассмеялись. Остается только гадать, шутил он или говорил серьезно.

В конце концов мы вышли на танцплощадку и принялись отплясывать под хиты девяностых, грохочущие из дерьмовых колонок. Задыхаясь и спотыкаясь, я вернулась к столу и обнаружила Клодин, сидящую на коленях Тима и с интересом его слушавшую. Мне стало неловко, будто я прерываю нечто глубоко личное, и я собиралась уйти, когда Клодин схватила меня за руку и притянула к себе, сажая на другую ногу Тима, напротив себя. Я невероятно остро ощущала его бедро под собой.

– Ты очень красивая, – проговорила Клодин.

– Ох. Спасибо, – ответила я.

Тим что-то пробормотал ей по-французски, и она насупилась.

– Я сказал, что у тебя есть парень, – объяснил Тим, и я кивнула, хотя ничего толком не понимала: она что, пытается нас свести?

– Она хотела бы с ним познакомиться, – перевел Тим.

– С моим парнем? – Клодин кивнула. – Ладно.

Я достала телефон и открыла чат с Тео. Полагаю, в мои намерения входило пригласить его к нам в бар, но я так его и не осуществила, поскольку Клодин выхватила телефон у меня из рук, включила камеру и подняла для селфи. Тим откинулся, чтобы не попасть в кадр, хотя она и не собиралась его включать. Клодин прижалась своей щекой к моей и сделала селфи: с моей широкой улыбкой и ее соблазнительным взглядом. Затем она нажала «Отправить», и фотография появилась в чате с Тео.

Через несколько секунд он написал: «Ты нашла подругу!»

Раздумывая над ответом, я взглянула на Клодин, и тут она меня поцеловала. Быстро, нежно и совершенно неожиданно поцеловала меня в губы, затем отстранилась и озорно взглянула на меня. Во второй раз за вечер я поняла ее без всякого перевода.

Тим уставился на нас, разинув рот. Затем, как мужчина, который нечаянно забрел в отдел нижнего белья, вежливо извинился и улизнул.

Теперь мы с Клодин стояли лицом к лицу. Она указала на телефон, предлагая ответить Тео, и, чувствуя себя пучком оголенных нервов, я почти машинально напечатала:

«Я нашла подругу! Можно ее оставить?»

«Где она будет спать?» – спросил Тео.

«Надеюсь, с нами», – написала я, добавив два подмигивающих смайлика. До сих пор не до конца верится, что я решилась на такое.

«Ха-ха», – только и ответил он. Я не вполне поняла, насколько серьезен наш разговор. Но через минуту он написал вновь: «Хорошо! Уже еду в отель».

«Ладно, до встречи», – напечатала я и убрала телефон.

Сложно с уверенностью сказать, в каком ключе я размышляла в тот момент и размышляла ли вообще; помню, что чувствовала себя на подъеме, внутри словно включился свет. Упала завеса между мной и миром, и внезапно я оказалась перед всеми открытой, ослепительно видимой.

Мы собрали вещи, и Клодин, оглядываясь на меня, направилась к туалетам. Кого-то она мне напомнила, но, догнав ее, я уже забыла, кого именно. Она утянула меня с собой в кабинку, и помню, как я задалась вопросом, не собирается ли она передо мной писать. Было бы странно, поскольку я не писала даже перед своим парнем. Однако, заперев дверь, она вновь меня поцеловала, на этот раз более страстно, прижимаясь ко мне телом так, что мои плечи ударились о дверь.

Когда Клодин отстранилась, я взглянула на ее идеальное фарфоровое личико, и меня охватило желание его испортить. Нет, не причинить ей боль, а просто вмазать по ее смазливой мордашке. Странная мысль. Эта мысль мне совсем не понравилась. Поэтому я выкинула ее из головы и тут заметила, что руки Клодин оттягивают мое платье спереди и хватают за грудь. Внезапно помещение закружилось, или меня закружили, сложно сказать наверняка. Клодин ногой опустила крышку унитаза и, положив руки мне на бедра, усадила меня на него.

Пол и стены гудели от басов отдаленной песни. Я задумалась: какого хрена вообще происходит? Хочу ли я этого? Нет. Что-то в этом казалось неправильным, как красивая подделка – безупречная, и все же фальшивая. Нет, я вовсе не была уверена, что этого хочу; тем не менее, когда Клодин коснулась моей груди кончиками пальцев и осторожно толкнула назад, я не сопротивлялась.

На мгновение все завертелось с такой скоростью, что я вообразила, будто унитаз, на котором я сижу, на самом деле центр Вселенной.

Я хотела, чтобы это прекратилось. Чтобы все прекратилось.

Я села. Клодин отстранилась и взглянула на меня с беспокойством в глазах.

– Пойдем, – сказала я, нежно касаясь ее щеки, не желая быть грубой. – Идем в отель.

Я заявилась в номер Тео с Клодин под мышкой, словно кошка с дохлой мышью в пасте. Открыв дверь и увидев нас, Тео встал как вкопанный.

– Привет, – поздоровалась Клодин и, не успел он и рта раскрыть, шагнула вперед и поцеловала его, положив ладони ему на щеки. Он поцеловал ее в ответ – сперва неохотно, затем с большим пылом. От зрелища у меня в груди затянулся узелок, но потом Клодин отпустила Тео и проскользнула мимо него в комнату. Я встала перед ним, и он меня поцеловал, почти агрессивно, прикусывая губу и прижимая к себе ладонью на пояснице. Когда он вновь на меня посмотрел, казалось, он видит огонь, который бушевал у меня внутри. Я могла всю жизнь прожить, питаясь лишь этим взглядом.

Когда мы все собрались в номере, что-то изменилось: словно прежде мы все слышали одну и ту же оглушительную музыку, которая внезапно оборвалась, создавая полную тишину. Тео налил всем выпить. Затем встал на приличном расстоянии от нас, потягивая свой напиток.

Невольно мы образовали неловкий треугольник.

– Давно ты живешь в Париже? – спросил Тео Клодин, и она беспомощно посмотрела на меня.

– Она почти не говорит по-английски, – сказала я.

– Ох, ясно, – кивнул Тео.

Его напряжение и неуверенность передались нам, и мы все тихо ждали, когда кто-нибудь что-нибудь предпримет. Меня мутило, и я пыталась подавить тошноту.

В конце концов Клодин сделала первый шаг, однако, когда она направилась к Тео, он осушил свой стакан и кинулся к мини-бару.

– Кому-нибудь налить еще?

Несколько мучительных минут спустя Клодин наконец взяла свою сумку и выжидающе посмотрела на нас обоих, возможно, надеясь, что мы попросим ее остаться. Я взглянула на Тео.

– Да, – сказал он. – Уже довольно поздно, поэтому, пожалуй, лучше… – Замолчав, он открыл дверь. Когда Клодин обняла меня на прощание, я прошептала ей на ухо извинения. Она поцеловала меня в обе щеки, как при встрече в баре. Тео пожал ей руку на выходе.

– Ого, – выдыхает Майя. – Этого я не ожидала.

– Никто не ожидал, – говорю я.

Мы откидываемся на спинки стульев, на столе лежит наполовину уничтоженный торт.

– У нас как-то был секс втроем, – сообщает Майя. – С Дарреном.

– И как?

– Нормально.

Я киваю.

– Вы с Тео это обсуждали? – спрашивает она, и я смеюсь.

– Вроде того.

Майя смотрит на меня в замешательстве, и я заканчиваю историю:

– Мы занялись сексом. После ее ухода. Тео спросил, что у меня было с Клодин. И я рассказала. Разумеется, опустила некоторые подробности, чтобы сохранить романтический настрой: например, о том, что хотела ударить ее по лицу или считала туалет центром Вселенной.

– И?

– И он кончил. А потом заснул. А я пошла в туалет, и меня обильно вырвало.

Майя роняет голову на руки и испускает долгий вздох.

– Ага, – говорю.

– Ты кончила?

– Нет.

– Печально.

– Да, – говорю. – Во многих смыслах.

На следующее утро я проснулась раньше Тео. Моя кожа казалась на пару размеров меньше, словно каким-то образом села за ночь, а череп сдавливал мозг, как тиски. Я приняла обезболивающее и встала под душ, увеличивая температуру до тех пор, пока чуть не начала вариться заживо.

После я вытерла ладонью пар с зеркала и уставилась на отражение своего обнаженного тела. На нем вспыхнули ярко-красные пятна, которые становились белыми, когда я на них надавливала. Пряди мокрых волос облепили горло, как костлявые оранжевые пальцы, плечи уныло поникли. Я презирала каждый клочок плоти передо мной. Я вызывала у себя отвращение.

Кулаки сжались, и мне захотелось зарядить одним из них прямо по своему отражению. Я представила, как тонкие осколки стекла пронзают кожу, впиваются в костяшки пальцев, и картинка принесла мимолетное удовлетворение.

Я не сразу услышала стук в дверь ванной.

– Ты скоро? – донесся до меня голос Тео, словно мы находились под водой.

– Ага, – ответила я, заворачиваясь в полотенце и не забыв убавить температуру в ду́ше, прежде чем открыть дверь.

Тео лишь скользнул по мне взглядом и прошел в ванную, не сказав ни слова. Искупавшись, он вернулся в комнату, где я по-прежнему сидела на кровати в полотенце.

– Почему ты не собираешься? – спросил он.

– Куда?

– В зоопарк.

– Ох… Я не думала, что ты еще хочешь идти.

Он небрежно качнул головой.

– С чего мне не хотеть?

– Может, предпочтешь обсудить вчерашнее.

– Нечего тут обсуждать, – отрезал Тео.

За завтраком мы почти не общались. Я пыталась завязать беседу, но Тео отвечал односложно и вновь замолкал. Так продолжалось всю дорогу до зоопарка.

На кассе нас обслуживала очень приятная дама в серой шапке бегемота. Она вручила нам яркие флаеры с указаниями пути к вольерам и забавными заметками о каждом животном. Затем она распечатала билеты и протянула Тео.

– Как-то жестоко, не находите? – выпалил он.

Мы обе уставились на него в замешательстве.

– Простите? – спросила дама с сильным французским акцентом.

– Держать животных в клетках, – объяснил Тео. – Разве не жестоко?

– О, думаю, животные здесь очень счастливы, – ответила женщина с прежней широкой улыбкой.

– Ну вам-то откуда знать?

Неужели он пытался затеять ссору с любительницей бегемотов?

– Можно не идти в зоопарк, если это тебя расстраивает, – вставила я.

На лице Тео появилось крайнее раздражение.

– Меня это не расстраивает.

– Ладно. Давай пойдем куда-нибудь еще. Я не против.

– Нет. Ты хотела в зоопарк. Так что идем в зоопарк.

Дама продолжала протягивать наши билеты, улыбка словно намертво приклеилась к ее лицу.

– О животных здесь превосходно заботятся, месье, – прощебетала она.

Тео закатил глаза, выдернул у нее из руки билеты и бросился ко входу. Извинившись за его грубость, я последовала за ним.

Мы молча шагали бок о бок, казалось, несколько часов, и я буквально ощущала, как нарастает напряжение, пока мы делали вид, будто нам интересны львы, слоны и странные существа под названием окапи. Все равно что гулять со скороваркой.

В аквариуме с пингвинами Тео наконец сорвался.

– О чем ты, нафиг, только думала? – рявкнул он, и ярость в его голосе несколько приглушили пингвинята, играющие в воде. На нас обернулись некоторые посетители.

– Давай вернемся в отель и поговорим, – предложила я, пытаясь взять его за руку, но Тео отпрянул и направился к более тихому месту.

– Не понимаю. – Я его догнала. – Вчера тебя, казалось, все устраивало.

– Ну а теперь нет! – рявкнул он, расхаживая взад-вперед и запуская пальцы в шевелюру. На лице было то ужасное, беспокойное выражение, которое у него обычно возникает в подобных ситуациях. Я ждала, когда он заговорит, боясь ляпнуть лишнее. – Как ты могла взять и просто привести ее в номер?!

– Я думала, ты хочешь секс втроем.

– Хочу. Хотел, – сказал он, все больше волнуясь, – но я бы предпочел сперва на него согласиться.

– Погоди. Разве ты не согласился? – спросила я, пытаясь вспомнить. – Ведь мы переписывались?

Тео перестал расхаживать и недоверчиво воззрился на меня.

– Это так ты спрашивала моего согласия?

– Прости, я перепила и…

– Ну конечно, значит, ты ни в чем не виновата!

– Нет, вовсе нет. Мне правда очень жаль.

Мимо неспешно прошествовало семейство, болтая и смеясь. Они нам улыбнулись, и мы улыбнулись в ответ, ожидая, когда они пройдут и можно будет возобновить ссору.

– Почему ты так поступила?

– Ради тебя.

– Ради меня?! – Тео фальшиво рассмеялся. – По-моему, ты и без меня прекрасно проводила время!

– Прошу, не будь таким злым, – спокойно произнесла я, однако мое самообладание словно только еще больше его разъярило.

– Злым?! Ты отдалась какой-то незнакомке в туалете, а я еще тут злой?

Меня передернуло.

– Не так я хотела, чтобы все прошло.

– Что прошло?

– Мой первый раз с женщиной.

– Твой «первый раз»? – Он фыркнул. – Планируешь повторить?

Слова Тео вылетали из его рта, подобно пулям, каждая целилась туда, где будет больнее всего. Когда он смотрел на меня, в его взгляде читалось неприкрытое презрение. Он не был тем мужчиной, который целовал меня прошлой ночью. На самом деле не уверена, что вообще когда-либо видела этого мужчину раньше.

– Прошу, успокойся. Ты перевираешь мои слова.

– Ничего я не перевираю… – И вдруг он как заорал: – ЭТО ТЫ ВО ВСЕМ ВИНОВАТА!

Тео шагнул ко мне, я невольно отпрянула и вскинула руку, защищаясь. Он тут же отстранился, с отвращением глядя на меня сверху вниз.

– О, вот только не надо давить на жалость! – рявкнул он.

И сразу пожалел о своих словах; гнев испарился, и на его место пришла вина.

Я отвернулась, сконфуженная своей бурной реакцией и разъяренная тем, что Тео, похоже, счел ее намеренной. Я чувствовала себя слабой, глупой и беззащитной; когда заговорила, слова пришлось проталкивать сквозь стиснутые зубы.

– Я не виновата в том, как ко мне всю жизнь относились мужчины, Тео.

– Знаю. Прости, что так сказал. Просто… я бы никогда… Я не такой, как они, не как твой отец и не как твой урод бывший.

– А было похоже, – пробормотала я.

Между нами повисла мрачная тишина.

– Иногда мне не нравится, какой я рядом с тобой, – сказал он наконец.

– Ну а я презираю жалкого маленького миротворца, которым с тобой стала.

Тео посмотрел на меня со слезами на глазах, а затем ушел, опустив голову и ссутулив плечи. Я вернулась к пингвинам и наблюдала за ними несколько часов напролет. Внутри образовалась пустота. Между мной и миром вновь упала завеса.

Когда я пришла в отель, Тео сидел на диване, выпрямив спину, а у двери лежала моя собранная сумка.

– Я хочу, чтобы ты уехала, – сказал он.

– Вижу.

– Хватит! Завязывай с дурацкими спокойствием и уравновешенностью! – Взяв себя в руки, он продолжил: – Знаю, у тебя билет на понедельник. Я дам тебе денег на обмен.

Не удержавшись, я сухо рассмеялась.

– Как мило с твоей стороны, спасибо.

Тео мрачно уставился на меня с другого конца комнаты.

– Я лишь пыталась все исправить, – сказала я.

– Что все? – вздохнул он.

– Ну для начала то, что ты меня не любишь.

Тео вздрогнул – едва заметно, но от меня не укрылось.

– Я просто злюсь, – небрежно бросил он.

– Нет, ты неверно все понял. Я не говорю, что ты перестал любить меня из-за моего вчерашнего поступка. Наоборот. Я поступила так из-за того, что ты меня разлюбил.

Он возмущенно воззрился на меня.

– Когда это?

– Точно не знаю. Знаю лишь, что разлюбил, – устало произнесла я. – И для справки, я не спокойна и не уравновешенна. Это всего-навсего встроенный режим работы при конфликтах. Но откуда тебе-то знать, ты всегда избегаешь конфликтов.

– Что за хрень ты несешь? Хочешь ссор, да?

– Конечно, я не хочу ссориться. Однако порой проблемы нужно обсуждать. Даже если они неприятные. К примеру, я знаю, что ты недоволен нашей сексуальной жизнью. А как иначе? Она хреновая. Я тоже не в восторге. Но ты никогда не хочешь ее обсуж– дать.

– И что с того?

– То, что если бы мы, черт побери, просто обсуждали проблемы, до этого бы не дошло.

– Ты серьезно обвиняешь меня в том, что сама натворила?

– Да нет! Боже… Я пытаюсь до тебя донести, что прямо сейчас, прямо тут… – Я руками очерчиваю территорию ссоры. – Ты проявляешь наибольшую заинтересованность в наших отношениях, чем за последние годы.

– Бред какой-то.

– Разве?

– Тебе лучше уйти.

– Естественно, ты хочешь меня выпроводить. Как раз тогда, когда мы можем чего-то добиться.

Он просто стоял, глядя на меня с сожалением во взгляде, и я не могла определить, о чем именно он сожалеет: о ссоре, о моем неожиданном визите или о том, что вообще меня повстречал.

– Что ж, – сказала я, взяв свои вещи, – у нас всегда будет Париж[12].

– Ведь на самом деле ты так не сказала? – говорит Майя.

– Сказала. А потом сумела донести истерику до лифта.

– Ох, бедняжка. – Подруга гладит меня по спине, пока я плачу, уткнувшись в ладони.

– Я почти вернулась, Майя. Мне ужасно хотелось вернуться. Броситься обратно. Но у него на лице было такое выражение… такое невыносимое.

Тут мы обе замечаем Даррена, который пытается незаметно проскользнуть в дверь, безуспешно пряча за спиной огромный букет.

– Я не вовремя? – робко спрашивает он.

Майя ему улыбается, пока я вытираю лицо тыльной стороной ладони.

– Нет, нет, – говорю, – мы тут пьем и плачем – в общем, как обычно.

– О, ясно, – отвечает Даррен, все еще стоя на пороге.

– Бога ради, входи уже! – Майя встает, чтобы его обнять.

Пока парочка мирится, я захожу в их спальню за своими вещами и вот уже смотрю на фотографию с их свадьбы: снимок всех гостей со стороны невесты, и я стою с краю рядом с Тео. Остальные парочки держатся за руки или обнимаются, в то время как Тео просто стоит, засунув руки в карманы, словно и знать меня не знает.

Я никогда не видела никого счастливее, чем Майя в тот день. Впрочем, она всегда выглядит счастливой. То есть она, разумеется, проходила через расставания и увольнения, а в двадцать с хвостиком ей пришлось нескольких лет жить с сущим монстром в качестве соседки по квартире, но у нее было довольно спокойное детство – с настолько любящими и поддерживающими родители, насколько вообще возможно, – и до недавнего времени с ней не случалось ничего трагичного. Незадолго до свадьбы у нее был выкидыш, и я никогда не видела ее такой подавленной. Даррен, конечно, тоже горевал, даже звонил мне несколько раз, чтобы поделиться переживаниями, однако он не позволял им повлиять на Майю. Похоже, сейчас мои друзья вновь пытаются завести ребенка, что, на мой взгляд, самое смелое решение, какое может принять пара после такой утраты.

Порой я задумываюсь, какой бы я выросла, будь у меня хорошие уравновешенные родители. Нашла бы я себе хорошего уравновешенного парня: спокойного и доброго, который не убегает от проблем? Вечно мне достаются бегуны. Но разве я не сама их выбираю?

Майя и Даррен доедают остатки торта на кухне, когда я возвращаюсь в пальто и с чемоданом в руке.

– Куда намылилась?! – спрашивает Майя при виде моих вещей.

– Домой. Мне лучше оставить вас в покое. Огромное спасибо, что сегодня за мной присмотрела.

Они начинают протестовать, но я непреклонна. Боюсь, моя печаль заразительна, и я хочу унести ее как можно дальше от этих идеальных людей.

– Кроме того, – говорю, – кому-то же надо покормить мышей!

Даррен смеется. Майя встает и обнимает меня.

– Если ты настаиваешь, – говорит она мне на ухо. Затем Даррен обнимает нас обеих. От него пахнет пивом и немного одеколоном, что вызывает во мне тоску по Тео.

Когда я отстраняюсь, Даррен придерживает меня за плечи.

– Что бы ни произошло, не волнуйся, – говорит он заплетающимся языком. – Могло быть намного, намного хуже.

Майя в замешательстве косится на него.

– Здорово, – говорю я, хлопая его по руке. – Хорошо сказал, Даррен.

По дороге домой я пишу Тео сообщение и спрашиваю, можем ли мы поговорить. Он тут же отвечает, что еще не готов, но рад, что я хорошо долетела. Очень вежливо. Очень сухо.

Последующие пару недель я остро ощущаю его отсутствие и гадаю, вернется ли он когда-нибудь домой. Да и хочу ли я этого.