Я лежу в кровати без сна, когда звонит телефон. Тео. Не отвечаю. Через пару минут перезваниваю.

– Ты напился? – спрашиваю, едва он берет трубку.

– Нет.

– Надоело меня игнорировать?

– Я тебя не игнорировал, – возражает он.

– Да неужели?!

Молчание.

– Бабушка умерла. – Голос Тео немного срывается, он шмыгает носом.

Я резко сажусь и включаю лампу.

– Ох, милый, мне так жаль…

Последний раз мы разговаривали в Париже, где у него была командировка, а я решила порадовать его неожиданным визитом. Сказать, что затея провалилась, значит ничего не сказать: теперь я даже не уверена, по-прежнему ли мы вместе. Я улетела домой более двух недель назад, и с тех пор он не отвечал на мои звонки, только несколько раз писал, что ему нужно больше времени. Для чего точно, не знаю. Чтобы успокоиться? Чтобы решить, любит ли он меня еще? Чтобы набраться смелости и расстаться со мной?

Тем временем я пытаюсь жить как ни в чем ни бывало. Дело непростое. Даже если отбросить стресс, бытовые вопросы сводят с ума: наша общая подруга Тринни ждет ответа на свадебное приглашение, Тео пришли счета для оплаты, а я не могу найти номер фирмы по борьбе с вредителями. Накануне я случайно оставила на столе пакет крекеров и его прогрызли мыши.

– Так, – говорю я Тео, включая режим чрезвычайной ситуации. – Как тебе помочь? Забронировать билет домой?

– Я уже дома.

– О! Когда ты прилетел? – спрашиваю я, предполагая, что он звонит из аэропорта.

– Три дня назад.

– О!

– Я прилетел сразу, как мама позвонила и сказала… – Он на мгновение замолкает. – Она говорит, бабушка умерла безболезненно, во сне.

Шмыг.

Честно говоря, мне все равно, как умерла Августа – жестокая сварливая расистка и мегера, которая с большой нежностью отзывалась о послевоенной Британии, когда «люди знали свое место». Судя по отрывочной информации, которую мне удалось собрать, бабушка относилась к Тео не очень-то тепло – особенно после того, как он привел домой ирландскую невесту, – однако он любил ее так же, как любит маму: наивно закрывая глаза на их проблемные черты.

Тео говорит что-то еще, но я не могу сосредоточиться. Значит, он вернулся в страну три дня назад и даже не удосужился сообщить мне? Я тут чуть ли не на стену лезу, а вчера едва не улетела к нему в Париж. А если бы улетела? Что тогда?

– Когда похороны? – спрашиваю я.

– Завтра.

Завтра?!

– Угу, – мычу.

– Сходишь со мной? – просит Тео. Раздается очередной «шмыг», затем он сморкается прямо в трубку.

– Ну разумеется.

– Спасибо. Я приеду утром за костюмом, и сразу отправимся туда.

– На чем?

– Я арендовал машину.

– Угу, – отвечаю я. Не в силах сдержаться, спрашиваю, что он рассказал маме о нашей размолвке.

– Нечего тут рассказывать, – отрезает Тео. – Мы поссорились, вот и все.

– Ну не совсем. Ты не разговаривал со мной две недели. И уже три дня как вернулся, однако не сказал мне ни слова.

– Прошу, не переводи все на себя, – говорит он, и я сильно прикусываю губу, пока он продолжает: – Я никого не хотел видеть, понимаешь? Хотел побыть с семьей.

– Конечно. Прости. Увидимся утром.

Я вешаю трубку, не дожидаясь его обычной фразы «люблю тебя», отчего-то уверенная, что в этот раз она не прозвучит.

Утром я сижу в спальне, решая, что надеть, когда слышу, как в замке поворачивается ключ. Только что минуло восемь. Ночью я почти не спала.

В черном платье, босиком, я на цыпочках выхожу из комнаты и миную коридор. Тео стоит посреди гостиной, опустив голову и понурив плечи, как ребенок, которого все никак не забирают из садика. Я замечаю его чемодан, и у меня от сердца отлегает. Интересно, скоро ли он вернется в Париж?

– Ничего не изменилось, – говорит Тео, оглядывая комнату.

– А должно было? – спрашиваю я.

– Когда будешь готова?

– Через десять минут.

– Хорошо. Я только заберу свой костюм, если ты не против.

– Конечно, нет.

Он направляется в спальню. Когда проходит мимо, я ловлю его за руку, останавливая.

– Эй, – говорю.

– А? – отвечает Тео, глядя в пол.

Я слегка наклоняю голову и наконец ловлю его взгляд.

– Привет… – говорю, и мгновение спустя стены вокруг Тео немного опускаются. Я сжимаю его ладонь, он отвечает тем же и испускает долгий, судорожный вдох, словно не дышал несколько дней. Затем прижимается лбом к моему плечу, и я машинально кладу ладонь ему на голову. Мы замираем в таком положении. Я чувствую, как по руке стекают его слезы и собираются между нашими переплетенными пальцами.

Через пару минут он выпрямляется и идет в спальню. Я уже вывесила его костюм на дверцу шкафа, а на пол поставила туфли. Он благодарит меня, и, когда начинает снимать костюм с вешалки, я вижу, что он замечает на кровати кучу черных платьев.

– Не могла решить, какое надеть, – объясняю я.

– Ну мы ведь на похороны идем, а не на показ мод.

Хотя он говорит с напускной небрежностью, в голосе проскальзывает злость. У меня внутри все сжимается.

– Прости, – роняет он, затем оглядывает меня. – Это очень милое. Застегнуть молнию?

– Давай. – Я поворачиваюсь и убираю волосы со спины.

Когда он встает сзади, я чувствую себя такой беззащитной, словно впереди обрыв. Тео застегивает мне молнию и незамедлительно возвращается к своему костюму. Разумеется, само по себе действие совершенно незначительное. Вот только за последние годы каждый раз, застегивая и расстегивая мне платье, Тео всегда целует меня в шею. Раньше я считала, что мужчина способен ранить, только вспылив; оказывается, отсутствие действия может вызвать равносильную боль.

– Я хотела выбрать платье, которое понравится твоей маме, – говорю я. Затем, не поворачиваясь, беру туфли и выхожу из комнаты. Без сомнения, он прочтет между строк.

Ни для кого не секрет, что мы с матерью Тео не питаем друг к другу особой симпатии; с Джослин вообще трудно поладить. Однако, будучи объектом привязанности Тео, в ее глазах я соперница, поэтому она обращается со мной так, как обманутая жена обращается с любовницей мужа – с откровенными ревностью и презрением. Я давным-давно уяснила, что лучше всего не высовываться, позволить ей завладеть всем вниманием Тео и не давать ей ни малейшего повода для нападок. Именно поэтому сегодня я примерила двенадцать разных платьев, и именно поэтому, вместо того чтобы надеть свое любимое, выбрала не слишком короткое, с не слишком глубоким декольте, не слишком облегающее, не слишком дешевое, не слишком экстравагантное и при этом не слишком простое. Мне не терпится узнать, какой недостаток отыщет в нем Джослин.

Через несколько минут из спальни в костюме выходит Тео. Я рассеянно замечаю, как прекрасно он выглядит, когда он интересуется, где моя сумка с вещами для ночевки.

– Я не знала, что мы останемся.

– Мама забронировала всем номера в отеле. Разве я не сказал?

– Нет. – Я подавляю волну тревоги из-за перемены планов. – Ничего страшного, сейчас быстро соберусь.

Он бормочет извинения, пока я иду обратно в спальню с цоканьем каблуков, которые решаю сменить на балетки, отчасти потому, что они больше подходят для кладбища, а отчасти потому, что не хочу казаться «слишком высокой». Застегивая сумку с вещами, я понимаю, что Тео, вероятно, привез чемодан для ночевки.

«Глупышка, – думаю про себя, – он вовсе не к тебе вернулся».

Мы молчим почти всю дорогу до похорон, и я рада, что сижу за рулем: вождение весьма кстати предоставляет возможность отвлечься от какофонии в голове и тишины в машине. День выдался пасмурный, с порывистым ветром. Дождь хлещет косо, и лысеющие дворники упрямо плетутся взад-вперед по стеклу. Я несколько раз спрашиваю Тео, как его самочувствие; нормально, отвечает он и продолжает смотреть в окно. В какой-то момент он включает радио, щелкает между станциями и, неудовлетворенный, вновь его выключает. Я предлагаю ему кабель, чтобы послушать музыку с телефона, но он лишь качает головой.

Мне начинает казаться, что Тео нарочно ведет себя непонятно и непредсказуемо, пытаясь сбить меня с толку с целью эмоциональной манипуляции: звонит в последний момент, утаивает информацию и проявляет сдержанность. Тем не менее вскоре я прихожу к выводу, что, хотя он поступает жестоко, хитрость не в его характере. Просто таким образом Тео борется: не нападает, а избегает конфронтации.

Я же, напротив, в ссоре превращаюсь в сыщика, который отчаянно выискивает следы чувств или намерений, собирает воедино все улики, способные подтвердить рабочую версию: что он остается, что он уходит, что он меня любит, что он больше не хочет меня видеть. В расследовании присутствует определенная доля предвзятости, однако меня это не останавливает.

Разумеется, он мог бы прямо сказать мне, как себя чувствует, но это требует навыков рефлексии и ведения конструктивного диалога, которыми Тео не владеет. Поэтому мне приходится довольствоваться предположениями. Сегодня он – сплошная загадка: он перешел от игнорирования к плачу на моем плече, затем к оскорблениям, к комплиментам и вновь к игнорированию, и я понятия не имею, что все это значит. Голова пухнет. Я заглядываю в навигатор. Ехать еще час.

Мы направляемся в Данкертон, деревушку недалеко от Бата, где выросла бабушка Тео и где ее сегодня проводят в последний путь. Я представляю себе могильщиков, которые прямо сейчас выкапывают яму в земле для Августы рядом с ее покойным мужем Джимом. Романтично, скажете вы: разлученные смертью возлюбленные будут покоиться вместе. Однако на самом-то деле Джим с Августой разошлись еще при жизни – разумеется, не официально, ибо в те времена было не принято уходить от супругов, даже если они превращали вашу жизнь в ад. Бабушка и дедушка Тео почти перестали разговаривать друг с другом, только обменивались дежурными фразами, спали в разных комнатах, а днем обитали в разных частях дома: она занимала гостиную, а он – зимний сад или двор, если погода позволяла.

Я не застала Джима живым – он умер, когда Тео был еще мальчиком, – но истории, которые рассказывал о нем внук, в основном вращались вокруг катания на велосипеде в местном парке, футбола в саду и совместного чтения перед сном. Судя по всему, Джим был хорошим человеком: благодушный, добрый мудрец, который заслуживал жены получше, чем эта грымза. Я размышляю о том, как два таких разных человека вообще сошлись и умудрились прожить вместе так долго, когда мои мысли прерывает невероятно громкий хлопок – гортанный и оглушительный, который словно раздается лишь в моей голове.

– Какого черта?! – вскрикивает Тео, хватаясь за приборную панель, когда машину резко кидает вправо. Мы на боковой полосе автомагистрали, и я почти уверена, что у нас лопнула шина. Инстинкт велит повернуть руль налево, но некая благословенная часть сознания помнит, что так делать нельзя – нас закрутит. Вместо этого я изо всех сил цепляюсь за руль и держу его прямо.

– Тормози! – кричит Тео.

– Нет, – говорю я, нажимая на газ.

– Что ты творишь? – орет он, выпучив глаза. Я не отвечаю.

Уж не знаю, кто сообщил мне эту информацию или где она хранилась, зато знаю, что торможение может быть даже хуже, чем поворот руля. Поэтому я вновь не обращаю внимания на инстинкт и давлю на газ.

Едва мне удается выровнять машину, я включаю левый поворотник и медленно выезжаю на полосу обгона. К этому моменту паника Тео достигает пика, он хватает меня за руку и умоляет остановиться.

– Здесь мы колесо не поменяем, – возражаю я.

– Какое колесо?! – вопит он. Бедняга понятия не имеет, что происходит. Я молчу и еду дальше, пока не появляется возможность съехать с автострады. Где-то недалеко от Чиппенема мы заезжаем в ремонтную автомастерскую, и едва машина с толчком останавливается, как Тео отстегивает ремень безопасности и вылетает наружу. Я продолжаю сидеть на месте, глядя прямо перед собой, пока он расхаживает взад-вперед в моем поле зрения, обхватив голову руками и дергая волоски на кулаках.

Наконец, словно внезапно вспомнив о моем существовании, Тео возвращается к машине и открывает мою дверцу. Ветер распахивает ее полностью, в то время как Тео присаживается на корточки рядом со мной.

– Ты как? – спрашивает он.

– Нормально, – отвечаю я слишком быстро.

Он протягивает руку и поворачивает ключ в замке зажигания. Двигатель замолкает. Я замечаю, как вдруг становится тихо.

– Можешь уже отпустить руль. – Его голос звучит ласково и словно издалека.

– Ага, – говорю я, но, когда перевожу взгляд на руль, мои пальцы по-прежнему его сжимают, костяшки медленно белеют.

Тео отдирает мои руки от руля и берет в свои.

– Ты отлично справилась. Просто блестяще.

На мои колени падает капля. Затем еще одна. Я поворачиваюсь к Тео, – у него сухие глаза.

– Я плачу? – спрашиваю.

Тео смотрит на меня так, будто ищет на моем лице ответ на математическую задачку.

– Да, ангел, – говорит наконец.

– О! – выдыхаю я. – Мне бы выйти из машины.

Обняв меня одной рукой, Тео идет в маленькое кафе за автомастерской. Затем накидывает мне на плечи свое пальто и усаживает за один из столиков, а сам отправляется за подмогой. Обои грязного темно-бордового оттенка, отклеившиеся по швам. Я смотрю на них неведомо сколько времени.

Вернувшись с двумя чашками чая и шоколадкой, Тео рассказывает мне о славном парне по имени Дерек, который починит нашу машину. Такое впечатление, что звук его голоса отстает от движений рта, как при плохой видеосвязи. Тео говорит, у нас лопнула шина, и ее заменят за час. Я слышу это примерно через три секунды после того, как он заканчивает говорить.

– Почему мы здесь? – выпаливаю я.

– В смысле?

– Я точно не помню, – признаюсь я, теряя ход мыслей.

Возможно, я хочу знать, почему мы у этой автомастерской в Чиппенеме, или имею в виду наши отношения, или Вселенную… Уже и сама не помню, и каждый раз, пытаясь ухватить эту мысль, я словно тяну за резинку, пока она не выскальзывает из рук и не ударяет меня по лбу.

– Почему ты со мной не разговариваешь? – спрашиваю я наконец.

– Я разговариваю с тобой сейчас.

Я вновь утыкаюсь взглядом в обои.

– О чем ты хочешь поговорить? – со вздохом спрашивает Тео.

– Сам знаешь, о чем я хочу поговорить.

– Сейчас не время и не место. Прошу, пей чай.

Я делаю глоток и чуть не выплевываю его обратно.

– Я пью чай без сахара!

– Знаю. Но официантка сказала, что сладкий чай помогает при шоковом состоянии.

– Каком шоковом состоянии? – вопрошаю я.

Тео молча разворачивает шоколадку, отламывает два квадратика и протягивает один мне.

– По-моему, ты рад, – говорю я с шоколадом во рту. – Рад, что я облажалась.

– Ага. Я рад, что ты мне изменила.

Я не была готова услышать это слово.

– Так вот как ты все воспринимаешь? – спрашиваю я и вдруг из глаз вновь начинают литься слезы.

– Давай не сейчас, – говорит он беззлобно.

Остаток ожидания мы проводим в молчании. Я вижу, как на улице Дерек меняет колесо. Едва машина готова, Тео садится за руль и отвозит нас в Данкертон.

Когда мы приезжаем к церкви, Джослин стоит на ступеньках с беспокойным видом. Ее утешают сестра Евгения и братья Магнус и Хэлберт (говорят, имена всем детям дала Августа). Служба должна начаться через десять минут.

– Не упоминай о колесе, – просит Тео, ставя машину на ручник.

– Естественно, – отвечаю я.

Он выходит и направляется прямиком к матери.

– Теодор! – восклицает она и кидается ему на шею с громкими рыданиями.

– Извини, что задержались, – слышу я слова Тео, подходя к нему; его голос приглушен воротником огромной шубы Джослин из искусственного меха.

– Что стряслось? – Она бросает на меня злобный взгляд поверх его плеча.

– Пробки, – коротко отвечает Тео.

– Говорила же, вместе надо ехать! – Несомненно, только ему.

В ожидании, когда отпустят Тео, я выражаю соболезнования его тете и дядям – вечно всем недовольным старыми тори, которые в сравнении с Джослин – само очарование. Мы пожимаем друг другу руки и обмениваемся мрачными кивками, они интересуются, как мы доехали, я говорю, что нормально, только немного постояли в пробках.

Джослин все ворчит по поводу нашего опоздания, когда голос подает взволнованная Евгения.

– Главное, что теперь все здесь, Джосси, – говорит она, нетерпеливо пританцовывая на месте.

Джослин оторопело оглядывается, затем наконец отлепляется от Тео и берет сына под руку. На его щеке остался след от пурпурной помады.

– Примите мои соболезнования, – говорю я, когда она больше не прикрывается моим парнем как щитом.

– Мама была прекрасной женщиной, – отвеча– ет Джослин, и в ее дыхании чувствуется запах алкоголя.

Мы все киваем. Затем она поворачивается к Тео и резко меняет тему:

– А твоей сестры не видать.

– Ах да, прости, – говорит Тео так, будто он виноват, что его сестра Октавия не прилетела. Она переехала в Новую Зеландию почти десять лет назад и с тех пор не возвращалась.

– Путь слишком долгий, Джосси, – говорит Евгения, вечно принимающая на себя роль миротворца.

– Хм! – отвечает Джослин. – Могла хотя бы позвонить.

Тео с Евгенией обмениваются растерянными взглядами.

– Она звонила, мам, – напоминает первый. – Ты беседовала с ней вчера вечером.

Джослин выглядит ошарашенной.

– Помнишь? – спрашивает Тео.

– Конечно, помню! – рявкает та.

Она не помнит, поскольку во время разговора с дочерью была пьяна. Все смотрят на землю, или в небо, или еще куда-нибудь, и внезапно я завидую Октавии, которая сейчас за тысячи миль от всего этого.

– Пожалуй, нам пора входить, – говорит Евгения.

Мы поворачиваемся к дверям, Джослин оглядывает меня с ног до головы.

– Хорошо выглядишь, – хвалит она таким тоном, будто обвиняет в преступлении.

– Спасибо, Джослин, – отвечаю я. – Мне нравится ваша шуба.

Мы медленно идем по проходу между лавками с небольшой группой людей, когда я замечаю в заднем ряду Майю с Дарреном и чуть не бросаюсь в слезы. Уж не знаю, кто рассказал им о трагедии, но я ужасно рада их видеть. Майя едва заметно мне подмигивает, что на нашем секретном языке означает: «Ты справишься».

Джослин до сих пор цепко держит Тео за руку. Они достигают первой скамьи, затем она опускается, усаживает сына рядом, за ней следуют остальные члены семьи. Тео оглядывается на меня с виноватым видом, а я лишь улыбаюсь, мол, понимаю, и сажусь на свободное место во втором ряду рядом с его двоюродной сестрой.

Служба проходит так же, как все прочие, на которых мне довелось побывать, только гораздо быстрее; я привыкла к католическим мессам, а семья Тео – протестанты. Однажды я у него спросила, в чем отличие протестантов от католиков, и он сумел назвать только одно – продолжительность служб. Мы тогда жевали пиццу в постели после гулянки, и оба были слишком пьяны, чтобы ответственно подойти к вопросу.

– Какая разница? – сказал Тео. – Все равно это выдумки.

– Истину глаголишь! – отозвалась я, и мы чокнулись кусками пиццы. На следующий день я обнаружила в простынях расплющенные шматки пеперони.

Воспоминание вызывает у меня улыбку. Тут я ловлю на себе очередной презрительный взгляд Джослин и только сейчас замечаю, что все стоят, а в церковь заносят гроб. Я тут же вскакиваю… Поздно. Она уже на меня обозлилась.

Я не в восторге от мертвых тел. То есть они мне активно не нравятся. Поэтому большую часть мессы я остро осознаю, что труп Августы находится всего в нескольких шагах от меня. Позже, когда поднимают крышку гроба и приглашают скорбящих проститься с покойной, я решаю воздержаться. Как мне сказали, это не обязательная часть церемонии, а пожелание Джослин.

Сама она первая в очереди, рядом с ней Тео. Она ревет, припав к телу матери, и не успокаивается минут десять, пока ее братья наконец не отрывают Джослин от гроба и не усаживают на место. Все глаза по-прежнему прикованы к ней, когда я оглядываюсь и замечаю Тео, одиноко стоящего у гроба. Потерянный ребенок. Я подхожу к нему и, положив ладонь на спину, отворачиваю от суматохи обратно к бабушке. Нежно стирая помаду с его щеки, я говорю:

– Не беспокойся о маме. Она справится. Просто воспользуйся возможностью попрощаться.

Кивнув, Тео опускает глаза на бабушку. Я внезапно осознаю, что и мне придется на нее смотреть, пока он не будет готов уйти. Невольно взгляд падает на лицо Августы – смутное подобие человека, – и я понимаю: основная причина, по которой мне невыносимы мертвые, в том, что все они на одно лицо и нисколько не похожи на тех людей, которыми были при жизни.

Когда мне было десять, от лимфомы умер Коннор-с-улицы. Мы звали его Коннор-с-улицы, поскольку рядом с нами жили два Коннора, один – на нашей улице, а другой – за углом. После смерти Коннора-с-улицы мы стали называть их обоих просто Коннор, и по прошедшему времени понимали, о каком из них идет речь.

Коннор-с-улицы играл в футбол за школьную команду и был ярым болельщиком «Ливерпуля», поэтому его похоронили в футболке их команды. Я помню, как красная ткань ниспадала с маленькой фигурки, хрупкой и тонкой от изнурительных месяцев химиотерапии. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть в гроб. Лежащий с бледным лицом и щеками более румяными, чем при жизни, в складках белой атласной обивки он напомнил мне пластиковых кукол, пустых внутри, которых я катала в игрушечной коляске.

Целый день соседи приходили и уходили, навещая покойного в его доме, принося еду для семьи и постоянно подогревая чайник, несмотря на знойный день. Смутно помню, как кто-то из взрослых сказал, что жара может испортить прощание, но когда я поинтересовалась почему, никто мне не ответил. Едва увидев мертвого, я захотела уйти. И по сей день мне не вполне понятна основная причина моего отторжения: осознание, что тело не было Коннором, или то, что, казалось, я одна это понимаю.

Сложно сосчитать, на скольких похоронах я побывала с тех пор, но бабулины стали самыми тяжелыми. Она всегда была крупной, крепкой женщиной – даже смех у нее звучал мощно, – и вот она лежала передо мной в этом узком ящике и вполне в него помещалась. Я наблюдала за тем, как родные касаются ее рук, целуют в лоб и шепчут ей на ухо слова прощания, и восхищалась той любовью, которую они все еще испытывают к мертвому телу. Мне же не только не удавалось его любить, но и не получалось подавить негодование от того, что это непонятное нечто выглядит прямо как бабушка, хотя вовсе ею не является. Происходящее воспринималось как жестокий розыгрыш.

Бабуля долго болела, и я, разумеется, находила утешение в мысли, что она отмучилась, но на чисто эгоистичном уровне мне хотелось хоть немного облегчить боль утраты. Мой врожденный инстинкт собирать информацию о беспокоящей теме в данном случае не помогал: сколько ни изучай смерть, бабушка все равно не вернется, а я по-прежнему буду ее оплакивать. Хотя религию я отвергла еще в юном возрасте, отчаянно хотелось верить в нечто, способное унять боль в душе. Увы, не получалось. К церкви я испытываю почти то же самое, что к мертвым телам: и то, и другие способны даровать покой, но только если вы готовы закрыть глаза на суровую правду жизни. Я не нахожу никакого утешения в шептаниях с мертвецом, как и в шептаниях с выдуманным Богом. Хотя порой завидую тем глупцам, которым от этого становится легче.

Тео кивает, давая понять, что закончил, и я провожаю его на место.

Во время погребения льет дождь: жирные капли в форме луковиц падают на зонтики и землю, превращая ее в кашу. Затем промокшая процессия спешит к небольшому пабу дальше по улице, а я забегаю в отель по соседству, чтобы оставить наши вещи. Седая управляющая показывает мне убогую комнатушку наверху с ковром, занавесками, обоями и покрывалом разных оттенков розового. Я предпринимаю тщетную попытку высушить обувь с помощью надрывно жужжащего пластикового фена и все это время размышляю над тем, сколько таких фенов успели украсть, прежде чем владельцы решили прикрепить этот к стене коротеньким шнуром. В конце концов плюнув на затею с сушкой, я заползаю на кровать, где лежу на спине в полной тишине пять восхитительных минут, после чего вновь натягиваю свои теплые влажные ботинки и отправляюсь в паб.

Там вокруг деревянных столов уже столпилась родня Тео и с мрачным видом потягивала напитки, разговаривая вполголоса. Сквозь бутылочно-коричневые окна почти не проникает свет, и глазам требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к полумраку. Ничего общего с ирландскими поминками. У нас по крайней мере после похорон можно немного передохнуть от скорби: по сравнению с этим поминки моего дяди – настоящая гулянка.

Джослин стоит у бара и заказывает, вероятно, уже третий или четвертый напиток. Тео поглощен разговором с Дарреном. Я замечаю Майю, сидящую в одиночестве, и направляюсь к ней. Она заказала мне тарелку овощного супа, и, хотя он уже остыл, я до глубины души тронута вниманием.

– Голодная? – спрашивает Майя, когда я набрасываюсь на еду.

– Как волк! Ничего не ела весь день. Ну кроме шоколада…

– Шоколад – не еда.

– Ну я его ела, – отвечаю я, и она закатывает глаза. Затем роняет подбородок на ладонь и с кислым выражением оглядывает паб, забитый престарелыми белолицыми консерваторами.

– Я словно в «Прочь»[8] попала, – говорит она.

Повертев головой, я смеюсь.

– Удивительно, что нет вывески «Чернокожим, ирландцам и собакам вход воспрещен», – замечаю я.

– О, есть, – невозмутимо отвечает Майя. – Перед твоим приходом я попросила ее снять.

– Какая заботливая подруга!

Я привлекаю внимание официантки, чтобы заказать напитки. Майя за рулем, поэтому я прошу принести один бокал вина.

– Суп и вино? – вскидывает бровь Майя.

– Справедливо, – говорю я и опять поворачиваюсь к официантке. – Можно также картошку фри, пожалуйста? И отдельную тарелку?

– А тарелка для чего? – спрашивает Майя.

– Свою часть хочу побрызгать уксусом.

– Я не говорила, что буду картошку, – возмущается подруга, но мне достаточно взглянуть на нее и она сдается, на губах расплывается ухмылка.

Вскоре я уже сижу с картошкой фри и вином. Я даже сняла под столом влажную обувь. Не припомню, когда в последний раз я чувствовала себя так хорошо.

– Осмелюсь спросить, как ты? – говорит Майя.

– В данный момент просто отлично.

– А за пределами данного момента?

– Не очень.

Вернувшись из Парижа, первой я позвонила именно Майе. Рассказала ей о произошедшем, и хотя я забыла некоторые подробности, поскольку во время главного представления была в стельку пьяной, самое основное я изложила. Несколько дней после моего возвращения подруга убеждала меня, что я не монстр, а справившись с этой задачей, принялась убеждать в том, что и Тео (который так и не связался со мной) не монстр. Случившееся – яркий пример моего черно-белого мышления, и именно Майе часто приходится напоминать мне, что практически все на этом свете окрашено в бесконечные оттенки серого. Последнее время я почти ей не звонила, ссылаясь на занятость; она наверняка понимает, что на самом деле я упивалась жалостью к себе, тем не менее меня не попрекает.

– Как у вас сейчас? – спрашивает подруга.

Мне не хватает духу признаться, что Тео позвонил мне только накануне вечером: возможно, она начнет его ругать, а возможно, оправдывать. Я не желаю слушать ни то ни другое.

– Не знаю. Не понимаю, чего он хочет.

– К черту его хотелки! Чего хочешь ты?

– Я хочу поговорить. Хочу ссориться, и плакать, и целыми днями кричать друг на друга, если нужно. Все что угодно, лишь бы разобраться с проблемами и вернуться к прежней жизни.

– Ты хочешь ответов.

– Да.

– Хочешь определенности и стабильности.

– Именно!

– Что ж, – говорит Майя, – ты в жопе.

Я открываю рот и резко захлопываю.

– Произошло нечто серьезное, – продолжает она, – и не важно, кто прав, кто виноват. Это все меняет. Ничего уже не будет как прежде.

Горькие слезы застилают глаза, и я пытаюсь их сморгнуть. Майя протягивает мне салфетку.

– Вовсе не обязательно, что все будет хуже, – говорит она, – или лучше. Будет по-другому. Но тебе надо смириться с тем, что на перемены потребуется время.

– И что мне делать до тех пор? – спрашиваю я, как капризный ребенок. Мне самой сейчас противно звучание собственного голоса.

– Если хочешь, плюнь на эти дурацкие отношения, брось его хоть завтра, я тебя полностью поддержу. А если хочешь все исправить, то придется набраться терпения и не торопить события. Хватит его постоянно дергать и донимать вопросами, просто будь рядом, черт возьми!

– Ладно, – говорю я, скрещивая руки на груди.

Майя улыбается.

– Его бабушка умерла, – мягко напоминает она.

– Его бабушка была мегерой, – отвечаю я, не замечая подошедшую к нам с кувшином воды официантку. Едва официантка отходит, подруга разражается смехом.

– Думаешь, она слышала? – серьезно спрашиваю я, и Майя сгибается пополам в очередном приступе хохота. Смех столь заразителен, что я невольно к нему присоединяюсь.

Одна за одной в нашу сторону поворачиваются головы, море хмурых седых бровей, и я не придумываю ничего лучше, как похлопать Майю по плечу и объявить во всеуслышание, что бедняжка ужасно расстроена. Наконец подруга берет себя в руки, вытирает слезы и шепчет:

– Однажды она назвала меня негритоской.

– Да ладно! – недоверчиво восклицаю я, Майя лишь кивает. – Господи боже!

Тут к нам присоединяется Даррен, садится рядом с Майей и обнимает ее за талию.

– О чем болтаем? – спрашивает он.

– О том, как однажды Августа назвала меня…

– Ах да, – прерывает ее Даррен. И после задумчивой паузы добавляет: – Пусть покоится с миром.

Мы втроем общаемся до темноты, когда помещение заливает вольфрамовым светом. Разговор перескакивает с темы на тему. Беседовать с Майей и Дарреном столь же привычно и уютно, как валяться на диване в старой пижаме в конце долгого дня.

Сегодня друзья особенно нежны друг с другом. Когда Майя говорит, Даррен часто зарывается носом в ее волосы над ухом и интересуется, хорошо ли она себя чувствует и не нужно ли ей чего-нибудь. Хотя мы с Тео сейчас далеки друг от друга (во всех смыслах этого слова), я ни капли не завидую; напротив, меня утешает напоминание о том, что отношения бывают приятными. Я невольно оглядываю помещение в поисках Тео. Он по-прежнему разговаривает с очередным родственником, но когда я слегка ему улыбаюсь, он отвечает тем же.

Посреди вечера за столиком Джослин возникает шумиха – она препирается с официанткой, – однако, когда я оглядываюсь, Евгения уже все разрулила.

Недовольная официантка подходит к нам и интересуется, не принести ли чего-нибудь еще. Я заказываю второй бокал вина и спрашиваю Даррена, что он будет пить. Он отказывается от предложения, поскольку ему садиться за руль.

– Я думала, ты за рулем, – говорю я Майе.

– Да, – отвечает она, сконфузившись. – То есть мы оба.

– Оба за рулем?

Они кивают в унисон.

– По очереди, – поясняет Майя.

– Для обратной поездки в Лондон?

Они вновь кивают.

Я делаю вид, что это вполне нормально, заказываю вино и поворачиваюсь обратно к Майе.

– Итак, – говорю, – какой срок?

Ее губы изгибаются в милейшей полуулыбке. Подруга смотрит на Даррена, и он кивает, закатывая глаза.

– Пять месяцев! – восклицает она, и я визжу. Никогда не ожидала от себя такой реакции, но вот она я, визжу, как маленькая девочка. Майя мне вторит. Даррен сидит с широкой, счастливой улыбкой и пытается нас утихомирить.

– Мы хотели знать наверняка, прежде чем рассказывать.

Я вскакиваю и обнимаю обоих друзей одновременно, практически садясь им на колени и поочередно их целуя, тем временем Майя счастливо смеется. Я знаю, как нелегко им это далось, отчего событие еще более радостное. Я тараторю о том, какими они оба будут замечательными родителями, когда замечаю, что седобровая компашка вновь на нас таращится. Да пожалуйста! Я хочу встать на стул и на весь паб объявить о том, что мои друзья создали жизнь!

– Просто взрыв мозга, – говорю я, не в состоянии вразумительно выражать мысли. Пытаясь охватить масштабы события, я вновь чувствую, как вокруг сознания натягивается резиновая лента и срывается всякий раз, как я приближаюсь к пониманию. То же самое ощущение возникает при мысли о Большом взрыве. Полагаю, вполне логично, поскольку это в некотором роде одно и то же: внезапное появление жизни, существование чего-то там, где раньше ничего не было.

– Пожалуй, – соглашается с моим высказыванием Майя.

– Мы создаем человека, – добавляет Даррен.

– Вы создаете человека! – эхом отзываюсь я, лучезарно улыбаясь Майе. – В эту самую секунду внутри тебя растет крошечный организм, и однажды он появится на свет и станет человеком, который ходит и говорит всякое разное, ест хлопья, смотрит телевизор, влюбляется, создает других людей и…

Я обрываю себя, прежде чем успеваю сказать «умирает». Внезапно только эта мысль и остается в голове: единственная константа в жизни – это смерть. «Возможно, ребенок не будет смотреть телевизор или не влюбится, – думаю я, – но он точно умрет. Возможно, он даже не выйдет из утробы матери живым». Тут же возникает вина за столь жуткие мысли. Меня накрывает глухой фатализм, и я задумываюсь над тем, как все родители это выносят – неизбежность, тщетность бытия, – и чувствую то же негодование, как и рядом с восковым, спокойным телом своей бабушки. Только оно направлено не на одного человека или вещь, а ко всей Вселенной, к круговороту вещей в природе, всей этой гребаной несовершенной системе мироздания. Существование – самая жестокая шутка из всех.

– Так все обычно и происходит, – говорит Даррен, возвращая меня на землю, но я не могу вспомнить свои последние слова.

– Что происходит? – спрашиваю.

– Ну, круговорот жизни и все такое, – говорит он с легкой улыбкой, и чем дольше я на нее смотрю, тем зловещее она мне кажется. Бормотание в помещении словно становится громче, глухие и монотонные голоса сливаются воедино. Поверхности выглядят несколько неправдоподобными: стол, стулья, стены – все это вполне может быть сделано из картона.

Майя наклоняется, кладет руку мне на колено и спрашивает, все ли со мной в порядке.

– Все отлично, – вру я и оглядываюсь. – Кто-нибудь видел Тео?

Оба лишь пожимают плечами.

– Хочу поделиться с ним новостью, – говорю я, отчаянно пытаясь сбежать, пока не испортила друзьям прекрасный момент.

– Ты с ним разговаривал, – обращается Майя к Даррену. – Как он, по-твоему?

– Нормально, – отвечает тот. – Определенно лучше, чем в прошлый раз.

Я собиралась было уйти, но замираю.

– Да? Когда вы виделись? – спрашиваю как можно небрежнее.

– В пятницу. Мы ходили в клуб в Хакни[9], – говорит Даррен, ухмыляясь. – Он напился в стельку.

– Ясно, – киваю я. – Ладно, пойду его поищу.

Когда я пробираюсь сквозь толпу, стремительно закипая, внутри словно сжимается пружина. Я спрашиваю у Евгении, не видела ли она Тео, и та указывает на дверь в задней части паба. Джослин стоит неподалеку и громко возмущается о «состоянии моей страны». Я широкими шагами иду к двери, и паника медленно сменяется гневом, когда воображение подсовывает яркие картинки последних дней. Он сказал, что хочет побыть с семьей. Сказал, что именно поэтому не звонил. Вот только он не сидел дома, тихо оплакивая смерть бабушки, а напивался с Дарреном, пока я гуглила горящие билеты в Париж.

О чем еще он солгал? Действительно ли ему нужно больше времени? Или он просто тянет резину, чтобы продлить мои мучения?

К тому моменту, как я добираюсь до двери, в голове созревает совершенно новое видение последних двух недель, в котором Тео бегает от одной попойки к другой, нисколько не заботясь о моих чувствах и без всякого намерения ко мне вернуться. И на похороны он меня позвал наверняка только для видимости, поскольку боится признаться матери в том, что она все это время была права насчет меня. А завтра он вернется в Париж, в свою шикарную холостяцкую берлогу, а я вернусь в нашу убогую квартирку, где компанию мне составляют только мыши.

«Твою ж мать! – мелькает в голове. – Забыла позвонить в службу дератизации!»

Я распахиваю заднюю дверь, готовая к бою, и натыкаюсь на Тео, в одиночестве сидящего на ступеньках. Заслышав шум, он поднимает глаза, не пытаясь скрыть слез, затем вновь отворачивается и устремляет взор во тьму впереди. Из окон пивного цвета падают мутные лужи света, слышен лишь шум ветра.

Несколько мгновений я просто стою, не зная, куда деть неиспользованный пыл. Наконец опускаюсь рядом с Тео на ступеньку. Он кладет голову мне на плечо и рыдает. Идет время, гнев внутри постепенно сходит на нет, как вода, поглощенная почвой. Минут десять спустя Тео встает и протягивает мне руку. Я ее принимаю, и мы вместе возвращаемся в паб.

Едва войдя, я замечаю перемену настроения: вечеринка заканчивается. И без того небольшое сборище поредело, а персонал начал убирать посуду и расставлять столы для ночного наплыва посетителей.

– Вот ты где, Теодор! – кричит Джослин, привлекая к нам всеобщее внимание. Она сидит у стойки бара, вертит в руках стакан виски. – Куда ты пропал? – заплетающимся языком выпаливает она, когда мы приближаемся, и пальцы Тео сжимаются вокруг моей руки.

– Вышел воздухом подышать, – отвечает он.

Она таращится на него с выражением лица, говорящим: «Подумать только!» – словно сама мысль о воздухе – полная нелепица.

– Что будете пить? – Когда Тео качает головой, она выжидающе смотрит на меня.

– Ничего, спасибо.

– Ты ведь ирландка!

– Мам! – с укором восклицает Тео, затем бросает на меня виноватый взгляд.

– А что? – возмущенно вопрошает Джослин. – Разве нет?

Проходит мгновение.

– Как там продвигается твое писательство? – спрашивает Джослин с такой издевкой, словно интересуется самочувствием моего ручного единорога.

– Хорошо продвигается, – отвечаю.

– Она прекрасно пишет, – добавляет Тео. – Тебе стоит как-нибудь почитать один из ее рассказов.

– Нет уж, спасибо, Теодор. Меня такое не интересует.

– Что? Чтение? – спрашиваю я.

– Нет. Рассказы. – И вновь ее голос звучит так, будто она говорит о некоем мифическом существе.

– Ну, рассказы не для всех, – соглашаюсь дипломатично. – Что ж, кто-нибудь хочет чая?

– Я бы с удовольствием выпил, – говорит Тео и поворачивается к матери. – Чашку чая, мам?

Она осушает стакан виски и трясет им перед барменом, который, похоже, не жаждет наливать ей новую порцию, поэтому вопросительно смотрит на Тео. Тут краем глаза я замечаю Майю и Даррена: они направляются к выходу. Я предупреждаю Тео, что отойду ненадолго, и спешу к друзьям попрощаться.

– Прости, – извиняется Майя. – Нам пора домой.

– Ничего страшного, – отвечаю я, затем обнимаю их обоих и благодарю за то, что пришли.

– Надеюсь, я не ляпнул лишнего, – говорит Даррен.

– Все хорошо, – отмахиваюсь я.

– Разве ты не знала, что они ходили на днях в паб? – спрашивает Майя.

– Я не знала даже, что он вернулся из Парижа.

Ее глаза округляются, и Даррен возит ногой по полу, как нашаливший школьник. Внезапно до нас доносятся возмущения Джослин, спорящей с барменом, и мы переглядываемся с пониманием: нужно спасать Тео.

– Позвони завтра. – Майя вновь притягивает меня в объятия и на этот раз сжимает крепче. Я обещаю позвонить и повторно их поздравляю. Затем Даррен провожает жену к двери. И опять мне становится стыдно из-за мрачных мыслей. Надеюсь, по крайней мере я правильно отреагировала на их новость.

Больше часа уходит на то, чтобы оттащить Джослин от стойки бара. К этому времени паб почти опустел, остались только Евгения с братьями да парочка завсегдатаев, устроившихся на своих привычных местах в углу. Бармен уступил Джослин и неохотно налил ей еще виски. Я спрашиваю у него, сколько она сегодня выпила, он пожимает плечами и говорит: «Много».

Евгения предпринимает последнюю попытку убедить сестру пойти спать, та вяло отмахивается: «Мы отлично проводим время», поэтому умудренная опытом Евгения вручает мне ключ от комнаты Джослин и ретируется. Магнус и Хэлберт, тоже раздраженные выкрутасами сестры, следуют ее примеру.

Зато Тео с матерью всегда терпелив. К тому времени она сидит, подперев голову рукой, и продолжает извергать тарабарщину. Он просто ждет и периодически спрашивает, готова ли она идти. Что бы Джослин ни говорила, как бы ни старалась вывести его из себя, Тео никак не реагирует – ни намека на истинные чувства. Я узнаю его подход – тактика «притворись мертвым», только в коммуникационном плане; я сама прибегала к ней в прошлом, и теперь мне грустно видеть, насколько поднаторел в ней Тео: требуется большой опыт, чтобы научиться не провоцировать зверя. Наблюдая за Тео с его матерью, я задумываюсь о том, что, возможно, на некоем подсознательном уровне меня привлекли в нем похожие психологические травмы.

Наконец усилия Тео окупаются, и, не дождавшись от нас ни выпивки, ни беседы, Джослин сдается: встает со стула, пошатываясь, и направляется к выходу. Мы следуем за ней по пятам, пока она бредет к отелю, одной рукой держась за стены. У номера Джослин я забегаю вперед и открываю дверь, затем жду, когда Тео проведет ее по лестнице.

Под конец он вынужден практически тащить ее на себе, пока она то отключается, то вновь приходит в себя. Затем он опускает ее на пол, снимает свою куртку и некоторое время расхаживает по номеру. Лежа там, бесчувственная, в шубе, с быстро вздымающейся и опускающейся грудью, Джослин похожа на старую собаку в жаркий день.

Наконец Тео останавливается. До сих пор он отказывался от моей помощи, но теперь у него не остается иного выбора. Он кивает мне, и мы переносим бесчувственное тело с пола на кровать. Я мочу полотенце и стираю с лица Джослин остатки макияжа, затем помогаю уложить ее под одеяло. Тео говорит, что поищет в чемодане пижаму – это означает алкоголь, как мне уже известно, поэтому я беру его пальто со своей сумкой и отправляюсь в нашу комнату.

Я чищу зубы, когда в кармане пальто Тео начинает вибрировать телефон. Я беру трубку. Звонит Октавия, его сестра. Мы никогда с ней не общались.

– Да?

– Здравствуйте, – говорит она. – Кто это?

В ее речи проскальзывает новозеландский выговор.

– Простите. Это девушка Тео. Он сейчас с Джослин… то есть с вашей мамой.

– Ох. С ней все в порядке? Я пыталась до нее дозвониться.

– Да, все хорошо. Просто она… она не может сейчас разговаривать.

Октавия вздыхает точь-в-точь как Тео.

– Ясно.

– День прошел хорошо, – внезапно рассказываю я. – Лил дождь. Сильный. Прямо потоп. Но служба вышла славной. Священник… простите, викарий, он знал вашу бабушку с тех времен, как она еще здесь жила. Так что было мило. Душевно, так сказать. Приехали ваши дяди с тетей. И все ваши кузены. И Тео весь день присматривал за вашей мамой. Вообще-то, он и сейчас с ней, желает ей спокойной ночи. Полагаю, она ужасно устала. Я передам ей, что вы звонили.

Наступает долгое молчание. Я слышу, как Октавия шмыгает носом.

– Спасибо, – говорит она наконец.

– Не за что.

– Хотелось бы мне сегодня быть там, правда. Я должна была приехать. Просто очень тяжело, понимаешь?

– Понимаю, – говорю я. Не уверена, о чем речь: о похоронах или о последних десяти годах. В любом случае, я понимаю все.

– Можешь попросить Тео ответить на мои сообщения? Знаю, он расстроен. Но мне нужно с ним поговорить.

– Я ему передам. Обещаю.

– Хорошо. Еще раз спасибо. Я рада, что ты с ним. Похоже, ты славная девушка.

Я улыбаюсь, и мы прощаемся.

Несколько минут спустя Тео стучит в дверь. Когда я открываю, он идет прямиком к мусорному ведру и бросает в него полупустую бутылку джина.

– Тебе не впервой этим заниматься, – замечаю я, и он кивает. Затем начинает расхаживать взад-вперед, однако номер крошечный, поэтому он вынужден сдаться и сесть на кровать.

– Хочешь об этом поговорить? – спрашиваю я.

Он качает головой. Я сажусь рядом, не слишком близко, и жду.

– Я занимаюсь этим всю свою гребаную жизнь, – наконец говорит Тео, – сколько себя помню. Всякий раз, когда что-то случается…

Он указывает в сторону номера Джослин.

– Раньше это длилось не больше нескольких недель, а теперь почти не заканчивается. Она называла это «черными полосами» и отправляла меня на некоторое время к бабушке с дедушкой. После смерти деда стало хреново. Бабушка даже не разрешала мне попинать мяч в саду. Но уж лучше так, чем…

Тео вновь указывает на номер матери, затем роняет голову на руки. Я молчу и жду продолжения. Наступает «творческая тишина». Мой психотерапевт часто к ней прибегала.

– Я разговаривал с ее врачом, – продолжает Тео, его голос приглушен ладонями. – Им нельзя обсуждать пациентов с посторонними, но я и так все знаю. Просто хотел посоветоваться, как ей помочь.

Кивая, я поглаживаю его по спине.

– Он сказал, у нее проблемы с алкоголем. Кто бы сомневался!.. Видимо, из-за этого начались проблемы с печенью. Врач выдал мне стопку листовок об алкоголизме, группах поддержки, реабилитационных центрах и прочем и советовал с ней поговорить. Куда там, она и слушать не пожелала! Просто взяла и разорвала все чертовы буклеты.

Тео выпрямляется и пристально смотрит на меня.

– Что мне делать? – требовательно спрашивает он. – Как, черт возьми, ее спасти?

– Знаю, это трудно принять, – начинаю я, – но ты не обязан ее спасать.

– Хренов врач сказал то же самое! – восклицает Тео, все больше и больше напоминая ребенка на грани истерики. – Конечно, я обязан о ней заботиться! Ведь она моя мама.

– А ты – ее сын. И сегодня она не очень хорошо о тебе заботилась.

– Только что умерла ее мать, – огрызается он.

Я беру его руки в свои и заглядываю в глаза.

– Только что умерла твоя бабушка.

Нижняя губа Тео дрожит. Затем он долго, прерывисто вдыхает, а потом выдыхает.

– Почему ты не сказал мне всего этого раньше? – спрашиваю я.

– Ты бы не поняла.

Эти слова вызывают у меня смех. Настоящий, громкий смех.

– Извини, – добавляет Тео. – Знаю, твой отец тоже выпивал.

Я закатываю глаза.

– Ну можно и так выразиться.

– У тебя, по крайней мере, был один хороший родитель! Твоя мама практически совершенство.

Я вновь смеюсь.

– Тео, я люблю маму и, честно, не знаю, что бы без нее делала, и все же она далека от совершенства. За прошедшие годы у нее самой были «черные полосы». И каждый раз мне приходилось брать на себя роль ее родителя.

Тео кивает и спрашивает:

– Как ты оправилась?

– С помощью психотерапии, – тут же отвечаю я. – Долгой и упорной.

Он улыбается.

– Однако, – продолжаю я, – я не совсем «оправилась». Вряд ли от такого когда-нибудь «оправляются». Ты просто учишься принимать то, что у всех свои собственные способы переживать трудности. И тебе самому решать, готов ли ты с ними мириться или нет. К тому же маме сейчас намного лучше. По крайней мере, она действительно старается быть лучше, а это имеет огромное значение. Я же просто пытаюсь выставить здоровые границы, понимаешь? Быть рядом, но все же наблюдать за происходящим с безопасного расстояния. Как за ядерным взрывом, – добавляю я с ухмылкой.

Тео фыркает, и я буквально чувствую, как спадает напряжение.

– Звонила твоя сестра, – сообщаю. Тео не сразу понимает, что у меня был его телефон.

– Что она сказала?

– Жалеет, что сегодня не была рядом.

Тео лишь молча кивает.

– Может, с ней поговоришь обо всем? – предлагаю я. – Она сказала, что писала тебе…

– Ага, – бормочет он, – позже отвечу.

Сомневаюсь, что ответит, но не давлю – вряд ли это поможет.

– Как думаешь, люди меняются? – внезапно спрашивает он, глядя на меня широко раскрытыми блестящими глазами.

Вопрос настолько наивен, настолько серьезен, что мне почти страшно отвечать честно.

– Думаю, да, – начинаю осторожно. – Хотя, полагаю, нужно быть одновременно готовым и способным измениться, а у большинства есть либо одно из этого, либо вообще ничего. Часто люди даже не видят своей проблемы. Путают правильное с привычным.

Тео молчит минуту или две, глядя на свои руки.

– Почему ты так поступила? – наконец спрашивает он, и я понимаю, что речь уже не о матерях. Речь о Париже.

– Мне было одиноко, – отвечаю.

– Меня не было всего месяц.

С моих губ срывается грустная усмешка.

– Не во время твоего отъезда. Когда я была одна, вполне естественно, что я чувствовала себя одинокой. Но я чувствовала себя одинокой, даже когда ты был дома.

Он пристально смотрит на меня долгое мгновение, затем объявляет, что устал и хочет спать. Я проглатываю вертящиеся на языке вопросы. Мы молча раздеваемся. Когда я лежу рядом с ним в темноте, невысказанные слова Тео нависают надо мной, подобно ножам.

– А сегодня тебе было одиноко? – спрашивает он.

– Нет.

– Почему?

– Потому что, – говорю я, поворачиваясь к нему лицом, хотя и не вижу его в темноте, – сегодня мы были командой. Ты позволил мне помочь. Ты мне открылся.

– А как обычно происходит?

– Ну, – говорю я, стараясь тщательно подобрать слова. Я хочу внести ясность, а не расстраивать его еще больше. – Обычно ты вроде прямо передо мной – а не достучаться. Между нами будто бы невидимая стена.

– Мне нравится, когда ты объясняешь простыми для понимания метафорами, – говорит Тео, и я слышу в его голосе улыбку.

– Знаю. – Я улыбаюсь ему в ответ. Судя по звуку, Тео поворачивается ко мне лицом. Простыни жесткие и незнакомые, и я жалею, что мы не дома, в нашей собственной постели.

– На днях я ходил в бар с Дарреном, – признается он. – Мама мне всю плешь проела, нужно было выбраться из дома. А потом я напился и на следующее утро чувствовал себя дерьмово. Не это мне было нужно.

– А что тебе было нужно?

– Ты, – отвечает Тео так, словно недоволен, что я сама не догадалась.

– Мог мне позвонить.

– Нет, не мог. Не после того, как одну выпроводил из Парижа. И игнорировал все это время. Разве я мог просто позвонить и взвалить на тебя все свои проблемы?

– Я бы поняла. Ведь я сейчас с тобой, верно?

– Ну да, полагаю.

Я чувствую его дыхание прямо перед своим лицом.

– Прости! – восклицаю я, когда горячие слезы стекают по моей щеке на подушку. – Мне ужасно жаль, что я тебя ранила, Тео.

Он притягивает меня к себе, и наши конечности мгновенно переплетаются, как лозы, тянущиеся к солнцу.

– Я просто хотела, чтобы ты меня увидел, – рыдаю я ему в грудь.

Какое-то время он обдумывает мои слова.

– А мне жаль, что ты чувствовала, будто должна так поступить, – говорит он, убирая волосы с моего лица и прижимаясь лбом к моему. – И, возможно, если быть до конца честным, некоторое время я действительно на тебя не смотрел… Зато я вижу тебя сейчас. – Наступает молчание, затем он добавляет: – Ну не прямо сейчас. Здесь довольно темно.

Я начинаю смеяться сквозь слезы, когда рука Тео находит мой подбородок и поднимает лицо для поцелуя. Его губы слегка проводят по краям моих, словно составляя мысленную карту моего рта, заново изучая территорию. Затем он переворачивает меня на спину и осторожно устраивается между моих ног, и мне кажется, будто он узнает меня по новой. Мы занимаемся любовью без слов, почти беззвучно, в темноте обостряются все чувства, усиливая ощущения от каждого движения. Это похоже на первый раз, только лучше.

Позже Тео кладет голову мне на грудь, а руку – на живот, который поднимается и опускается вместе с дыханием.

– Врач сказал, что мне следует с кем-нибудь все это обсудить, – говорит Тео. – То есть с психотерапевтом.

– Вреда точно не будет, – соглашаюсь я. Уже какое-то время я думала, что Тео следует походить к психологу – по правде говоря, никому не помешают консультации, – но понимала, что он должен прийти к этому выводу самостоятельно.

– Мне нужно провести в Париже еще пример– но месяц… Ладно, поищу специалиста, когда вернусь домой.

«Он вернется домой», – думаю я, и что-то внутри расслабляется.

– Наверное, и мне стоит, – говорю я. – Боюсь, подкрадывается депрессия.

Я еще мягко выразилась. Однако не хочу сейчас упоминать о своих приступах глубокого экзистенциального ужаса.

– Хорошо, ангел. – Пальцы Тео лениво обводят мой пупок. – Я хочу стать лучше. Я стану лучше. Потому что хочу быть с тобой. И хочу сделать тебя счастливой.

– Может, сделаем счастливыми друг друга?

– Договорились, – шепчет он мне в грудь.

– И еще, я подумываю о том, чтобы уволиться с работы. И посвятить все время писательству.

– Ого! Ну, ты же знаешь, мне нравится, как ты пишешь. Так что, если решишься, я тебя полностью поддержу.

Мы долго молчим. Когда Тео вновь заговаривает, я вздрагиваю.

– Спасибо, что сегодня спасла мне жизнь, – шепчет он, и сперва я не понимаю, о чем речь. Затем, словно давно забытый сон, по частям возвращается воспоминание: дождь на ветровом стекле, громкий хлопок, мои белые костяшки пальцев на руле, хвостик мастера, подлетающий на ветру. Такое ощущение, что этого вообще не было. – Я рад, что мы не погибли, – добавляет Тео, зевая.

– Я тоже, – улыбаюсь я в полусне.

Мы лежим так всю ночь: два тела в темноте, слившиеся воедино.