Я подхожу к квартире Тео ровно в восемь вечера, в руках – бутылка вина и пальто, которое он мне одолжил. Вообще-то я приехала еще четверть часа назад – и просидела все это время в машине, глядя на падающий снег и настраиваясь на встречу.

Мое волнение граничит с ужасом. Мы познакомились лишь вчера, но Тео уже пригласил меня на ужин, который по пути к месту вызывал предвкушение, а теперь пугает до чертиков. Я не ходила на свидания почти десять лет. Свидание ли это вообще? Я побрила ноги, накрасила губы красной помадой и надела милое платье, так что наверняка это свидание. Но я не готова к отношениям! О чем я только думала? Решено: отдам Тео пальто и уйду. Однако тут он открывает дверь, окидывает меня взглядом, и на его лице расплывается та самая неотразимая улыбка.

– Мое пальто!

– Твое пальто, – подтверждаю я, протягивая владельцу его собственность.

– Ну и тебя тоже приятно видеть, – игриво говорит он.

На нем джинсы и белая рубашка с расстегнутыми двумя верхними пуговицами. Его русые волосы обрамляют лицо очаровательными волнами, а карие глаза практически сияют. Нужно немедленно делать ноги.

– Слушай… – начинаю я, собираясь признаться, что хоть он и очень милый, я не готова к каким-либо отношениям. И тут меня прерывает пронзительный сигнал тревоги, доносящийся из его квартиры.

– Черт, – выпаливает Тео и кидается внутрь.

Помявшись на пороге, я в конце концов иду на шум и оказываюсь на кухне, где Тео лихорадочно отключает гриль. На потолке над ним непрерывно воет пожарная сигнализация.

– Где у тебя полотенца? – кричу я.

Тео карабкается через обеденный стол, чтобы открыть окно, успевая указать на кухонное полотенце у раковины. Я хватаю его и взбираюсь на столешницу, чтобы отогнать от сигнализации дым. Спустя полминуты неистового махания тряпкой, визг обрывается и водворяется блаженная тишина. Я опускаю взгляд и вижу на столешнице неподалеку то, что Тео спас от гриля – противень с сочными румяными сосисками. А на плите булькает ковшик с луковой подливкой, рядом с кастрюлей густого кремового пюре.

– Мать честная, какая красота!

Тео предупреждал о своих планах приготовить пюре, но от двадцатитрехлетнего парня я ждала жидкое комковатое месиво.

– Да ты не шутил насчет пюре! – восклицаю я.

Тео смотрит на меня с лицом кирпичом.

– Я никогда не шучу о картошке.

Мой смех быстро затихает, когда я осознаю свое затруднительное положение: я в довольно коротком платье забралась на столешницу, с которой не так-то легко спуститься. Тео замечает, как я взвешиваю варианты, и подходит, чтобы помочь.

– Не мог бы ты… ну, не подглядывать, – говорю я, одной рукой одергивая подол юбки, а другой опираясь на его плечо. Тео отворачивается, но смеется над моей совершенно неизящной попыткой спуститься на пол, которая заканчивается тем, что я наступаю ему на ногу и ударяюсь о его грудь.

– Ой, – говорит он, придерживая меня за талию, чтобы я не упала.

В таких ситуациях я мечтаю быть одной из тех хрупких Дюймовочек, которых мужчины могут легко поднять и перенести, куда заблагорассудится. Увы, во мне пять футов восемь дюймов[32] роста, длинные конечности и склонность к неуклюжести.

– Спасибо, – бормочу я, по-прежнему к нему прижимаясь. – Теперь можешь отпустить.

– Знаю. – Тео улыбается мне сверху вниз. Я невольно улыбаюсь в ответ, и мы стоим так еще мгновение, нос к носу, пока он не возвращается к столу.

– Вина?

– Мне не надо, спасибо. Еще домой ехать.

– Точно! Прости. Я вовсе не подразумевал… – Его щеки алеют, что только добавляет ему очарования.

– Не парься. Тебе помочь? – спрашиваю я.

– Все под контролем. Присаживайся.

Мы ужинаем за столом у окна, которое Тео закрывает, когда поднимается ледяной ветер. Он включил джазовую рождественскую музыку и зажег несколько свечей. Определенно, у нас свидание.

Квартира Тео простая, но уютная: со спальней и кухней, совмещенной с гостиной. Заурядная клетка с молочными стенами, зато хозяин явно постарался придать своему жилью индивидуальность: повсюду висят обрамленные постеры с его любимыми фильмами и музыкантами, полки забиты потрепанными книгами, а на кухне на подоконнике аккуратными рядками стоят горшки с зеленью.

– Что ты собиралась сказать? – спрашивает Тео, едва мы приступаем к еде.

– Когда?

– До того, как сработала сигнализация. Ты вроде собиралась что-то сказать.

– Ох, – произношу я с набитым ртом, – я собиралась сказать, что ты славный парень, но я к этому не готова. А потом я планировала сбежать.

– Ясно, – кивает Тео, и выражение его лица не меняется. – Почему же не сбежала?

– Ну, начнем с того, что ты приготовил мне пюре с сосисками.

– Справедливо. Спасибо за честность.

– А еще ты мне нравишься. – Тео тщетно пытается скрыть улыбку. – Тем не менее я боюсь.

– Боишься пюре с сосисками?

Я смеюсь и закатываю глаза.

– Свиданий.

– Свиданий! – восклицает Тео в притворном ужасе. – Кто упоминал свидания?

Я гляжу на него красноречивым взглядом: «Да брось!»

– Ладно, – говорит он неожиданно искренне. – Я понимаю.

– Правда?

– Конечно. Ну, судя по тому, что ты вчера рассказала о своем бывшем, он настоящий мудак.

– О боже! – Я сгораю от стыда, вспоминая, как по пьяни жаловалась Тео, что все мужчины, по сути, придурки. – Извини.

– Не стоит извиняться. И я понимаю, почему после него ты боишься отношений. Так что нам не обязательно встречаться, если не хочешь.

Я не нахожу слов. Мне определенно хочется с ним встречаться. Просто при мысли об этом меня охватывает парализующий страх, только и всего.

– И хотя прямо сейчас я бы с радостью тебя поцеловал, – добавляет он словно между прочим, – нам и это не обязательно делать. И знаешь… Вообще, не обязательно делать ничего такого, чего ты не хочешь.

Я хихикаю, и Тео ободряюще улыбается.

– Внесу предельную ясность, – продолжает он, – я был бы очень рад, если бы когда-нибудь ты тоже захотела меня поцеловать. Однако никакого давления. Можем просто дружить.

Я невольно взвизгиваю от смеха.

– Мы не можем дружить!

– Еще как можем, черт побери! – восклицает Тео внезапно очень дерзко и очень по-английски. – Если только с таким условием мне будет позволено проводить с тобой время, то я стану самым лучшим твоим другом!

Я оценивающе смотрю на него несколько секунд, по-прежнему посмеиваясь, затем протягиваю руку через стол.

– Ладно, – говорю я, и он пожимает мне руку.

– Вот и славно.

Все это время в комнате работал телевизор без звука. Прежде мы не обращали на него внимания, но теперь я замечаю предупреждение об экстремальных метеоусловиях по вечерним новостям.

– Черт! Сделай погромче, – прошу я, и Тео идет за пультом. Бедняжка репортер стоит посреди снежной бури, вцепившись в микрофон обеими руками и перекрикивая завывания ветра. Она призывает людей по всей стране оставаться дома и избегать ненужных поездок.

– Что ж, – пожимаю я плечами, – пожалуй, можно и открыть ту бутылочку вина.

Мы решаем переждать непогоду и включаем «Звездные войны». К трем часам ночи мы закончили «Новую надежду» и «Империя наносит ответный удар». Вскоре после начала «Возвращения джедая» мы оба отключаемся на диване.

Когда я просыпаюсь, мои ноги закинуты на колени Тео, а на лодыжках лежат его ладони. Снаружи воет вьюга, швыряя в окно крупные хлопья снега. Я просматриваю новости: DART закрыт, как и большинство автобусных маршрутов, дороги признаны опасными. Я ставлю чайник, затем иду в ванную и пытаюсь спасти то, что осталось от вчерашнего макияжа.

Когда Тео начинает копошиться, я протягиваю ему чашку чая и передаю новости.

– О нет, – сонно бормочет он, – полагаю, придется тебе остаться здесь еще ненадолго.

– Полагаю, придется, – говорю я, вновь устраиваясь на диване.

– Чем вчера закончился фильм? Я заснул.

– Ну, все космические медведи переходят на темную сторону и подавляют восстание. Так, ничего особенного.

– Ого, неожиданная концовочка.

Тео замечает, как я пытаюсь устроиться поудобнее в своем слишком коротком, слишком обтягивающем платье.

– Одолжить тебе какую-нибудь одежду? – предлагает он.

– Господи, умоляю!

Он находит мне пижамные штаны и футболку, затем достает стопку пыльных настольных игр, и мы весь день играем в их наименее скучные вариации. Сперва в версию «Монополии», где цель игры – обанкротиться (легче сказать, чем сделать), затем несколько раундов ругательного «Эрудита», в котором представлены такие полуматерные перлы лингвистики, как «мудозвон», «козлодой» и «долбоящер». Я особенно радуюсь, когда мне удается превратить «пень» в «дурпень», набирая тройное количество очков и тем самым выигрывая игру.

Погода за окном все бушует, поэтому в магазин не сходишь, и вечером Тео готовит пасту с помидорами, моцареллой и свежим базиликом, оказавшимися у него в холодильнике. Блюдо получается самым вкусным из всех, которые я когда-либо пробовала, и мы едим, свернувшись на диване, запивая еще одной бутылкой вина.

– И какого фига ты не шеф-повар? – вопрошаю я, практически вылизав тарелку.

Тео смущенно смеется.

– Предлагаешь отказаться от головокружительных высот бухгалтерии? Чокнулась?

Он шутит, но в голосе слышен оттенок грусти.

– Ты всегда хотел стать бухгалтером? – интересуюсь я.

– Нет. Мама хотела, чтобы я стал бухгалтером. – Он улыбается. – Я хотел стать игроком в регби.

– Да? И почему не стал?

– У нее дар убеждения. Кроме того, я не очень хорош в регби.

Еще одна шутка с оттенком горечи. Я решаю не вдаваться в подробности.

– А я хотела стать космонавтом. Но не дружу с математикой, и меня тошнит на американских горках.

Тео смеется.

– И поэтому ты решила стать писателем.

– Я бы не назвала себя писателем, – возражаю. – Я просто хожу на курсы писательского мастерства и сочиняю рецензии для журнала о путешествиях.

– Ты пишешь, следовательно, ты писатель. И некоторые твои рассказы опубликованы, разве нет?

У меня непроизвольно округляются глаза.

– Ты их читал?

– Ага, – говорит он, немного смутившись, – они классные. То есть мне понравились. Если тебе интересно мое мнение.

– Очень интересно, спасибо.

У меня возникает непреодолимое желание прикоснуться к его ноге, и я уже готова ему поддаться и протянуть руку, когда Тео встает и начинает убирать со стола.

Я иду за ним на кухню и берусь помыть посуду, раз уж он готовил. Закончив, я нахожу Тео в спальне, где он прибирается. В углу стоит проигрыватель, из которого льется музыка, и я стою в дверном проеме, наблюдая за ним и слушая песню – отдаленно знакомую. Спальня Тео, как и гостиная, несет в себе отпечаток хозяина. Все стены завешаны постерами, и у него весьма внушительная коллекция пластинок для человека, который живет в съемной квартире. Одна дверца шкафа сверху донизу покрыта полароидными снимками людей – полагаю, друзей и родственников Тео. Сам он на фотографиях не появляется: вероятно, потому что он снимал.

– Подумал, ты захочешь сегодня поспать в свежей постели, – говорит Тео, заметив меня в дверях. Он только начал менять белье с полосатого синего комплекта на другой, с большими зелеными, красными и черными кругами. Необычный, но к стилю комнаты подходит.

– Спасибо, – говорю я. – Прости, что опять тебя стесняю.

Тео только пожимает плечами. Я киваю на проигрыватель и спрашиваю:

– Кто поет?

– Джефф Бакли.

– Никогда о нем не слышала.

Тео выглядит оскорбленным до глубины души.

– Джефф Бакли, – повторяет он так, словно пытается освежить мою память, – был самым культовым музыкантом двадцатого века.

– Был?

– Умер, не успев закончить второй альбом. Записан только один полноценный студийный альбом.

– Этот? – спрашиваю.

– Нет, эта песня из коллекции его выступлений вживую.

Тео откладывает простыню и передает мне конверт от пластинки. Я читаю название вслух:

– «Живу в Sin-é». «Это всё».

– Что всё?

– Sin-é, – говорю я, – по-ирландски означает «Это всё».

– Хм, – отвечает Тео, усмехаясь про себя, когда я возвращаю ему конверт. – Я и не знал.

– А называешь себя фанатом?

Тео указывает на плакат в рамке над кроватью, на котором в коричневых тонах изображен печальный на вид мужчина (надо полагать, тот самый Джефф) в белой футболке, с длинным осунувшимся лицом и стильно растрепанными волосами. Он похож на Тео.

– Держу пари, ты о нем слышала. – Тео садится, скрестив ноги, рядом с проигрывателем. Затем меняет пластинку и с деликатной точностью опускает иглу в определенную канавку. Сперва раздается треск, затем короткий вдох, и по комнате разносятся первые ноты «Hallelujah».

– Эту я знаю! – восклицаю я, садясь на полузаправленную кровать.

Тео улыбается.

– Не сомневаюсь.

На середине песни я откидываюсь на спину и смотрю в потолок. Тео ложится рядом со мной, подперев голову рукой.

– Песню написал Леонард Коэн. Но это один из тех редких случаев, когда кавер лучше оригинала.

– Как, например, когда сиквел лучше первого фильма?

– Ага. – Тео улыбается и смотрит на меня сверху вниз.

– Ха… Мы официально превратились в клише, – смеюсь я.

– Разве?

– Немножко. Лежим тут, слушая претенциозные винилы. Ну, хотя бы не «Smiths». Тогда бы точно были как все эти банальные парочки из романтических комедий.

Меня немного передергивает на слове «парочки». Надеюсь, Тео не заметил.

– Как в «500 дней лета», – продолжаю я, лишь бы заполнить тишину.

– Я не смотрел.

У меня буквально отвисает челюсть.

– Так…

Я хватаю его за руку и тащу в гостиную, где усаживаю на диван и нахожу онлайн «500 дней лета». Мы смотрим весь фильм в тишине, за исключением эпизода «Фантазия и реальность», в конце которого Тео кричит: «О, да ладно!», а я улыбаюсь и бросаю на него взгляд.

– Что ж, – начинает он, когда идут титры, – Саммер – стерва.

Я смеюсь.

– Сперва все так думают, но чем чаще ты пересматриваешь фильм, тем больше понимаешь, что не прав Том.

– Ага, – говорит Тео. – Прямо как с «Крепким орешком»: сперва я считал Джона Макклейна героем, а теперь складывается впечатление, что, возможно, террористы дело говорят.

– Я серьезно! – Я швыряю в него подушку. – Том настолько ослеплен своей фантазией о Саммер, что не видит, какая она на самом деле. Пересмотри фильм через годик-другой, и, гарантирую, ты изменишь свою точку зрения.

– Сама-то история не изменится.

– И не надо! Потому что изменишься ты.

– Как глубокомысленно. – Швырнув в меня подушку, Тео случайно задевает бокал красного вина у меня в руке. Вино проливается. К счастью, на диван ничего не попадает.

– Черт, прости! – восклицает Тео и убегает на кухню.

– Одежда-то твоя, – кричу я ему вслед.

Он возвращается с мокрой тряпкой и встает передо мной в растерянности. Я вся мокрая.

– Может, я просто ополоснусь в душе?

Тео отступает.

– Хорошая мысль.

– Таким образом мы избежим той сцены, где ты помогаешь мне раздеться, и мы случайно занимаемся сексом.

– Этому не бывать, – возражает Тео с фальшивой серьезностью, – ведь мы друзья.

– Ах да, – улыбаюсь я, затем иду в ванную, где Тео вручает мне свежее полотенце и оставляет одну.

В ду́ше меня охватывает странное волнение: будто в теле скопилась некая энергия, требующая выхода. Ощущение непривычное и немного раздражающее, а когда я провожу руками по коже во время умывания, энергия только увеличивается. Даже струйки горячей воды, стекающие по телу, вызывают чувства столь приятные, что они становятся тягостными. Поэтому я убавляю температуру и пытаюсь буквально остыть.

После вытираю пар с зеркала и стою, уставившись на свое обнаженное тело. Я начала набирать вес, потерянный в последних отношениях, и впервые с подросткового возраста вновь выгляжу здоровой. Я хорошо питаюсь (мама за этим следит), а начальница Киара убедила меня заняться йогой.

– Не для тела, а для духа, – сказала она мне однажды утром, присев на край моего стола. – Помогает справиться с тревогой.

– С какой тревогой? – спросила я.

– Ох, солнышко… – Киара склонила голову набок и коснулась моего плеча в несвойственном для нее проявлении сочувствия.

Глядя на свое отражение сейчас, я представляю, как стоит за моей спиной Тео и обнимает меня… Тут же вновь подкрадывается волнение. Я хватаю свою правую ступню, кладу на левое бедро, затем прижимаю ладони друг к другу перед грудью. После чего мысленно укореняюсь через ступню на полу, как учил инструктор по йоге, поднимаю руки над головой и закрываю глаза. Поза дерева – моя любимая, поскольку невозможно думать о чем-то постороннем, когда стоишь на одной ноге. Вскоре дыхание становится ровным, а в голове проясняется.

Я заворачиваюсь в полотенце и возвращаюсь в спальню, где Тео вновь сидит у проигрывателя и выбирает пластинку.

– Лора Марлинг или Джонни Флинн? – спрашивает он.

– Никого из них не знаю.

– Так, нужно будет это исправить, – говорит Тео, прежде чем поставить Джонни Флинна, судя по тому, что из динамиков раздается мужской голос – весьма серьезный и душевный, он прекрасно контрастирует с веселой и легкой мелодией, похожей на традиционный фолк в современной аранжировке. Я присаживаюсь на край кровати и слушаю песню, которая, как я позже узнаю, называется «The Wrote and the Writ», и меня почти до слез трогают слова.

– Ух ты, – вздыхаю я, когда песня заканчивается.

– Ага. – Тео улыбается от уха до уха. – Так и думал, что тебе понравится, ведь ты писатель. И это мы еще не слушали Лору. Ты в нее влюбишься.

Мне кажется невероятно притягательным то, с каким удовольствием он делится песнями, которые явно дороги его сердцу. Внезапно меня охватывает непреодолимое желание войти в мир Тео. Я хочу открыть его и заглянуть внутрь. Хочу понять, из чего он сделан. Знать его лучше, чем кто-либо другой, даже он сам.

Тео приготовил мне свежую одежду и сложил на покрывале, но я пока остаюсь в полотенце, вновь ложусь на кровать и слушаю музыку. Вскоре он опять меняет пластинку. Я сразу узнаю «Smiths» и усмехаюсь.

– Теперь-то мы точно стали клише, – говорит Тео, ложась рядом со мной. – Ты не против?

Я качаю головой.

– Как он умер? – спрашиваю, указывая на постер Джеффа Бакли.

– Утонул в Миссисипи. Однажды вечером решил поплавать. Его нашли на следующий день, полностью одетым.

– Какая трагедия.

– У всех лучших музыкантов трагическая история.

– Да ты что? Тогда какая у Моррисси?

– Ну, говорят, он был безумно влюблен в Джонни Марра, гитариста «Smiths». Однако тот не отвечал взаимностью. В основном потому, что Джонни не гей…

– Да уж, настоящая трагедия.

Кивнув, Тео кладет руку мне на живот и начинает рассеянно отбивать пальцами ритм песни. Меня накрывает волна удовольствия и опасения – не хочется, чтобы он останавливался.

– Тебе когда-нибудь нравились парни? – спрашиваю я, просто чтобы поддержать разговор.

Тео явно смущен. Интересно, они с друзьями обсуждают подобные темы?

– Как-то на вечеринке я поцеловался с парнем, но ничего особенного не почувствовал. Как насчет тебя?

– Ну, меня привлекают девушки…

– Горячо, – вставляет Тео, и я легонько толкаю его в плечо.

– Тем не менее с девушками у меня ничего не было: я в весьма юном возрасте начала встречаться с парнем.

– Погоди, сколько ты была с бывшим?

– Восемь лет. – Мне почти неловко признаваться.

– Восемь лет! – повторяет он. – Матерь божья.

– Ага, мне было всего семнадцать.

Я уже знаю, о чем Тео спросит дальше.

– То есть, он был твоим?..

– Первым и единственным, с кем я спала, да.

– Ого, – выдыхает Тео так, словно я только что скинула на него бомбу.

Интересно, со сколькими девушками переспал он? Внезапно меня охватывает вспышка ревности – не к нему, а к его опыту, которого не было у меня. Пока все остальные учились в универе и пробовали всякое разное в постели, как и положено в таком возрасте, я каждую ночь ложилась спать с мужчиной, который часто не прикасался ко мне месяцами, а когда мы все же занимались сексом, он был груб и редко пытался доставить удовольствие и мне. Вообще, думаю, когда он таки это делал, то лишь для того, чтобы потешить свое эго.

– Я бесчисленное множество раз изображала оргазм, только чтобы все закончилось.

Я не собиралась в этом признаваться, само вырвалось.

– Он раздавал мне указания, а затем говорил, что я все делаю не так. И после никогда меня не обнимал и сразу же шел мыть руки, постоянно, словно я какая-то… грязная.

– Твою ж мать. Мне жаль, – говорит Тео. – Мне очень жаль. – Он нежно касается моей щеки и заглядывает в глаза. – Полный мудозвон.

Его слова застают меня врасплох, и я взрываюсь от хохота. Когда смех стихает, в голову приходит неожиданная мысль.

– А вдруг я в этом плоха?

– В чем? В сексе?

Я киваю.

– Сомневаюсь, – только и говорит он.

Тут пластинка заканчивается, Тео встает ее перевернуть и возвращается на прежнее место.

– А ты не желаешь поделиться какими-нибудь жуткими фактами из жизни? – спрашиваю.

Я отчасти шучу, пытаясь развеять напряжение, но ему на ум явно сразу что-то приходит. Некоторое время Тео размышляет, стоит ли об этом говорить или нет.

– Мой отец был наркоманом, – наконец признается он. – В доме повсюду валялись иглы от шприца. И я почти уверен, что он бил маму. Но мы это не обсуждаем.

– Мне ужасно жаль, – говорю я, касаясь его руки, – и, к слову, мой отец был таким же. Только он пил, а не кололся.

Тео кивает с серьезным видом.

Я притягиваю его к себе и глажу по волосам. Мы лежим так, пока музыка вновь не замолкает и нас не одолевает сон.

Когда я просыпаюсь, уже темно, а Тео рядом нет. На подушке сырое пятно от моих волос. От выпитого вина у меня слегка кружится голова, поэтому я решаю выпить воды и тихонько крадусь по темному коридору, чтобы не разбудить Тео, который, предположительно, спит на диване. Я почти у кухни, когда буквально натыкаюсь на него и испуганно вскрикиваю.

– Извини, – говорит он. – Я шел за вторым одеялом. Там чертовски холодно.

Я молча пялюсь на него в ответ.

– Все нормально, ангел? – спрашивает он.

Я киваю, но ничего не говорю.

Тео кладет ладонь на мою щеку, кончики пальцев касаются задней части моего уха. Я подаюсь вперед, подается и он. Наши губы встречаются. Я чувствую на языке осторожное прикосновение, и тут же мое тело принимает решение за меня: руки обхватывают его шею, а ноги медленно отступают, уводя его в спальню. По пути мы продолжаем целоваться, я снимаю с Тео одежду, краем сознания отмечая, что мое полотенце развязалось и упало на пол. Когда мы добираемся до кровати, я падаю на нее спиной, он – сверху, по-прежнему меня целуя и прижимаясь ко мне всем телом, чтобы я почувствовала его возбуждение.

Внезапно Тео прерывает поцелуй, отстраняется и заглядывает мне в глаза с таким вожделением и жаждой, словно от меня исходит волшебный белый свет, столь яркий и манящий, что ему не отвести взгляд. Он поднимает мои руки над головой и ладонями скользит по ним вниз, обводит внешние края грудей, затем проводит кончиками пальцев по талии и бедрам. Его губы прокладывают путь по моей груди к животу, затем дальше, где целуют тазовые косточки. После чего – внутреннюю часть бедер. Мое тело вибрирует от предвкушения, как будто все клетки тихо гудят в гармонии.

Тео не торопится, наслаждаясь мной, вновь и вновь почти доводя меня до грани, прежде чем наконец позволить мне поддаться восхитительному наслаждению. Потом он повторяет все снова. Во второй раз ощущения настолько всеобъемлющие, что по щеке скатывается слеза. Так вот как все должно быть… Мысль приносит с собой одновременно печаль и радость.

Когда мы занимаемся любовью, Тео по-прежнему не торопится, медленно погружаясь и позволяя мне полностью прочувствовать каждое ощущение: каждое касание губ к уху, каждое движение пальцев по коже. Мои ноги обвиваются вокруг него, а руки хватаются за спину, притягивая ближе, и все это время мое тело словно неизведанная земля, которую исследуют впервые. Он словно запечатлевает в памяти каждый его клочок на случай, если ему больше не доведется вернуться.

После Тео меня обнимает, и мы лежим в тишине, тяжело дыша.

– Черт, – произносит он наконец.

– Ага.

– Разве друзья таким занимаются?

– Нет, – отвечаю я, – точно не занимаются.

Мы начинаем дремать… и меня будит резкая вспышка света. Я лежу на животе, завернувшись в одеяло, и, оглядываясь, вижу, как Тео трясет полароидную фотографию.

– Жутковато, – бормочу я, когда он добавляет ее на стену с фотографиями.

– Просто на память о тебе.

– На память? – смеюсь я. – Почему? Разве я куда-то ухожу?

– Надеюсь, что нет, – говорит Тео, и у меня в груди что-то трепещет, словно взлетает стая птиц.

К этому времени на небе взошла полная луна и теперь заливает комнату голубым светом. За окном кружится шквал снежинок, и ветви неведомого дерева мягко постукивают о стену здания.

В полутьме Тео выглядит изящным, почти призрачным. Его сильные жилистые плечи вздымаются с каждым медленным вдохом, бледная кожа натягивается, как барабан. Лицо похоже на рисунок углем, сплошь резкие линии и оттенки серого. У меня возникает желание кончиком пальца аккуратно размазать лужицу тени, которая собралась в ямке над верхней губой. Когда он смотрит на меня бездонными глазами, мне страшно в них упасть и не выбраться обратно.

Тео касается моей щеки, и мое тело опять принимается гудеть.

– Я никогда не причиню тебе боль, – шепчет он.

Я молча смотрю на него, не находя ответа. Затем резко сажусь, беру его лицо в ладони и целую. Мгновение спустя мы уже вновь занимаемся любовью, без слов, почти беззвучно, в то время как снаружи бушует буря.

Так проходит зима, не обращая на нас малейшего внимания. Она нападает на окна и леденит кончики пальцев на руках и ногах каждый раз, когда они выглядывают из-под одеяла, где мы остаемся, прижавшись друг к другу, занимаясь любовью и расточая обещания в темноте.