– Почему вы ко мне пришли? – спрашивает она.

– У вас много свободного времени? – отвечаю вопросом на вопрос.

Она вежливо улыбается.

– Столько, сколько потребуется, – говорит она, затем бросает взгляд на часы и добавляет: – Сегодня у нас есть час.

Ее зовут Надя, ей пятьдесят два, она выросла в Нью-Дели и занимается психотерапией здесь, в Дублине, более десяти лет. Во всяком случае, так сказано на ее веб-сайте. Больше там ничего не сказано, только выложены дипломы, сертификаты и старая фотография – предположительно старая, поскольку у женщины передо мной те же непослушные темные кудри, только уже с проседью, а морщины стали глубже. Хотя они ей идут. Интересно, мое лицо состарится так же изящно?

Надя сидит напротив, закинув ногу на ногу, с блокнотом на колене и ручкой наизготовку – прямо-таки воплощение самообладания, она практически источает спокойствие.

Я же несколько недель не знаю покоя.

– Вы ждете, когда я заговорю? – спрашиваю.

– Да, – отвечает она.

– Даже не знаю, с чего начать.

Я оглядываюсь. Кабинет не вполне соответствует моим ожиданиям. Не сказать, что я представляла, как буду лежать на скрипучем кожаном диване, изливая душу о козле-отце; просто я не ожидала, что кабинет окажется таким уютным. Мы сидим в удобных креслах цвета зеленой мяты, слева от меня на подоконнике стоит ваза со свежими ромашками, а сквозь белые сетчатые занавески лениво струится бледный свет апрельского солнца.

Я замечаю, что Надя замечает, как я чешу руку, поэтому перестаю чесаться, но тут внутри ботинка вопреки моему желанию начинает выстукивать большой палец. Я вроде старого надувного мяча: если залепить одну дырочку, то где-нибудь обязательно появляется другая.

– Давайте начнем с простого, – говорит она. – Как вы сегодня?

– Хорошо, спасибо.

– В самом деле? – Она прищуривается.

– Нет. Просто так принято отвечать, разве нет?

Надя улыбается, и на обеих щеках появляются идеально симметричные ямочки. Они меня утешают. Ритмичное постукивание ноги замедляется.

– Ладно. Все ужасно.

– Хорошо, – говорит она, делая пометку в блокноте.

Интересно, что она написала: «ужасно», или «честная», или «нервная»? Приметила ли она во мне нечто такое, что разглядит только опытный глаз? Успела ли понять, в чем моя проблема? Получится ли у нее мне помочь? Или же она просто вспомнила, что нужно купить домой молока?

Невыносимо!

– По телефону вы сказали, что пишете, – говорит Надя.

– Пишу, да.

– То есть рассказываете истории. – Это не вопрос.

– Ага.

– Тогда расскажите мне вашу историю. – В ответ я лишь недоверчиво пялюсь на нее, и она предлагает: – Я даже подскажу вам концовку. Как вам идея?

– Интересная.

– Хорошо. История заканчивается на прошлой неделе. Когда вы набрали мой номер, чтобы назначить встречу.

Надя скидывает туфли и поджимает ноги под себя. Я мгновенно решаю, что она мне положительно нравится.

– Вперед, – подбадривает она.

Впервые за день я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. После чего начинаю:

– Существует одна теория: ничего из событий оригинальной трилогии «Звездных войн» не произошло бы, если бы не стрелок на Звездном разрушителе.

Я замолкаю: слушают ли меня? Надя усмехается.

– Продолжайте.

– Так вот, если бы он просто взорвал спасательную капсулу с дроидами, то Люк не получил бы сообщение Леи, и никогда не встретил бы Оби-Вана, и не отправился бы с ним в Мос-Эйсли, и не…

Она прерывает меня взмахом руки.

– Не спас принцессу, понятно. Вы описываете эффект бабочки.

– Точно! Именно его. И мне кажется, что причина, по которой я пришла сюда, заключается в одной мелочи, и если бы ее не существовало, возможно, у меня все было бы хорошо.

– И какой же мелочи? – спрашивает она.

– Я пела в душе.

Я рассказала Наде, что вернулась жить к маме после «весьма болезненного расставания». Она не расспрашивает подробности: наверное, понимает, что не эту история я хочу ей поведать.

– Если вкратце, я встретила Зака, когда мне было семнадцать, а ему – двадцать четыре. Мне потребовалось восемь лет, чтобы осознать: он не очень-то славный парень. И когда до меня наконец дошло, я убежала к маме в чем была и с кольцом на пальце.

– Вы были помолвлены? – деловито спрашивает Надя.

– Да.

Она делает пометку в блокноте.

– Я купила платье, – зачем-то добавляю я.

Спустя десять месяцев я все еще живу с мамой, что многим может показаться кошмаром, но мне у нее нравится. И маме тоже нравится со мной жить: после переезда моего брата она впервые осталась в доме одна, поэтому теперь рада, что есть кто-то, кому можно готовить, за кем можно убирать, с кем можно поужинать и кому пожелать спокойной ночи, а большего ей и не надо. К тому же, будь у меня желание съехать, все равно возможности нет, поскольку я потеряла все свои сбережения, когда ушла от Зака. Он убедил меня использовать его банковский счет для свадебного фонда, но так и не вписал в него мое имя. Тогда я считала, что дело в лени и забывчивости, а теперь понимаю, что он поступил так нарочно: сохраняя единоличный доступ к нашим сбережениям, Зак вполне успешно делал меня финансово зависимой.

Итак, сейчас я живу с мамой, а взрослым дочкам ужиться с матерями нелегко. Однако я открыла для себя маленькую хитрость: нужно просто меньше времени проводить вместе. Каждое утро я уезжаю на работу на электричке, и меня нет весь день; по четвергам вечером я хожу на занятия по творческому мастерству, по выходным гуляю с друзьями; и, конечно же, есть еще Тео, с которым я провожу все больше и больше времени после нашего знакомства на Рождество.

Однажды вечером, пару недель назад, мама просунула голову в дверь моей спальни, чтобы пожелать спокойной ночи.

– Кстати, – добавила она, – было приятно вновь услышать твой голос.

– Ты слышишь мой голос каждый день, – ответила я, сбитая с толку.

– Да нет, – рассмеялась она. – Ты пела в душе.

– Разве?

К слову, я отнюдь не певица. Но петь мне очень даже нравится. И, как и в случае с остальными любимыми занятиями, вроде смеха или мастурбации, я не пою, когда мне грустно. После расставания я долгое время не пела… Я в принципе не могла слушать никакую музыку: от печальной лились слезы, а счастливая казалась какой-то чужеродной. И хотя по дороге на работу и домой я надевала наушники, музыку не включала. Чудачество, знаю, но меня все устраивало: тишина, передаваемая напрямую в мозг, создавала своеобразный барьер между мной и остальным миром. Поэтому замечание мамы о том, что я вновь пою, ознаменовало прохождение некой вехи на пути к исцелению.

На следующий день подруга с работы уговорила меня на спонтанную поездку в Нью-Йорк. Одним мрачным понедельником в обед мы с Ифе нашли авиабилеты, а на выходных уже вывалились из какой-то грязной забегаловки и нырнули в тату-салон в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена. По вине залитой в себя в тот вечер текилы, я не сумела бы вспомнить название упомянутого тату-салона или найти его на карте, даже если бы от этого зависела моя жизнь, зато отлично помню обивку кресел из потертого фиолетового бархата и спящего на окне белого кота. Или собаку. Я правда перепила.

Ифе вскрикивала, корчилась и морщилась, когда ей набивали татуировку – экстравагантное павлинье перо на плече, – поэтому я решила попросить нечто маленькое. И в панике выбрала скрипичный ключ на правую ступню.

– Почему на ступню? – спросила Ифе, когда болезненно тощая кореянка намазывала гель на ее только-только татуированное плечо.

– Мне не нравятся мои ступни, – ответила я. – К тому же они внизу, так что ничего страшного, если татуировщица облажается.

Мастер перевела взгляд на меня и нахмурилась.

– А почему скрипичный ключ? – задала новый вопрос Ифе.

– Не помню.

Пьяная я забыла, почему музыка внезапно стала таким важным элементом моего счастья.

Я рассказываю Наде о татуировке и вообще обо всей поездке, однако у меня не получается передать всю их значимость. Такие слова, как «весело» и «свобода» ни в малейшей степени не передают сути. Я рассказываю о том дне, когда мне стало нехорошо, поэтому я оставила Ифе в торговом центре и вернулась в отель, чтобы немного отдохнуть. Я лежала на кровати в нашем гостиничном номере на тридцать втором этаже, любуясь плотным городским пейзажем, когда меня затопила благодарность к моей прошлой версии, у которой хватило смелости уйти от тех отношений и, что более важно, от того брака.

Ранее мне пришло электронное письмо от Зака – я уже давно заблокировала его номер, – который обвинял меня в краже сервиза его матери. Разумеется, совершенно безосновательно. Он просто предпринимал очередную отчаянную попытку вернуть надо мной контроль, заставить сомневаться в своей вменяемости. И ведь некогда его грязные приемчики срабатывали. Прежде казалось совершенно нормальным, что партнер всегда знает о моем местонахождении, читает при мне мои переписки и не разрешает встречаться с друзьями-мужчинами без него. И вот она я теперь: как козочка скачу по Нью-Йорку с подругой, в то время как на другом конце света мой парень Тео меня полностью поддерживает, отправляет гулять и наслаждаться каждым мгновением. У него получается меня любить и при этом позволять жить на всю катушку. Лежа на кровати отеля и думая о Тео, я почувствовала себя свободнее, счастливее и настолько самой собой, насколько не чувствовала с подросткового возраста.

– Вам стало нехорошо? – спрашивает Надя.

– Что?

– Вы сказали, что вам стало нехорошо, – повторяет она.

Неужели только это привлекло ее внимание?

– Ну да. Мы с Ифе ходили по магазинам, и вдруг мне стало дурно.

– Дурно?

– Ага. Свет в торговом центре был слишком ярким, а музыка – слишком громкой. У меня началась мигрень или что-то в этом духе, захотелось прилечь где-нибудь в тишине и покое.

Она что-то чиркает в своем блокноте, и мне хочется продолжить.

– Когда я немного полежала, мне стало лучше.

Она кивает.

– Вам стало дурно до или после того, как вы прочитали письмо от Зака?

– Не знаю. Воспоминания расплывчатые.

– Ничего страшного, – говорит она со своей ободряющей улыбкой. – Продолжайте.

Вернувшись из Нью-Йорка, прямо из аэропорта я отправилась к Тео. Он знал, что самолет прилетает в три ночи, тем не менее уговорил меня приехать к нему и даже пообещал дождаться. Когда он открыл дверь, полуголый, со складками от подушки на щеке, то с виноватой улыбкой признался, что нечаянно заснул. Я обвила его шею руками, и, не говоря больше ни слова, мы двинулись, спотыкаясь, в спальню, где он начал медленно меня раздевать, целуя каждый открывающийся лакомый кусочек кожи. Сперва он снял одну бретельку с плеча, затем другую, поцелуями прокладывая путь от них к шее. Потом расстегнул молнию на платье, и его губы постепенно опустились по спине. Он игриво поцеловал живот и бока, и к тому времени, как добрался до ног, я уже вся дрожала от холода и предвкушения. Внезапно поцелуи прекратились.

– Это что? – спросил он, глядя на меня снизу вверх, стоя на коленях.

– А! – просияла я. – Я сделала тату!

– Ага, вижу.

Я рассмеялась, осчастливленная возможностью поведать всю историю.

– В общем, я пела в душе и…

– Когда ты ее сделала? – прервал он меня, и именно тогда я почувствовала перемену в его настроении. Почти неуловимую – большинство и не заметили бы, – но, проведя достаточно времени в обществе взрывоопасных мужчин, учишься улавливать малейшие нюансы: как падение давления в воздухе перед бурей. И точно так же, как птица ощущает это падение и инстинктивно ищет укрытие, я принялась осматривать комнату в поисках чего-нибудь, что можно на себя накинуть: я чувствовала себя беззащитной, стоя полуголой посреди комнаты, и по коже поползли мурашки.

– Что не так, милый? – спросила я, и мой голос прозвучал жалко.

– Ничего, – ответил Тео, отбрасывая некие мысли в сторону и вставая, чтобы меня поцеловать.

Я отстранилась.

– Что-то не так?

– Все хорошо. – Он все же меня поцеловал, однако я по-прежнему была напряжена, что он не мог не заметить. Тео замер и несколько секунд смотрел в пол. – Ты же знаешь, я не люблю татуировки.

Я допускала, что он расстроится из-за того, что я приняла такое серьезное решение без него, или, возможно, что не сказала ему сразу. Но вот этого я не ожидала.

– Ясно, – произнесла я, спокойно и негромко, стараясь любой ценой избежать ссоры. – По-моему, я об этом не знала.

– Я тебе говорил. Когда мы познакомились, я сказал, что мне не нравятся девушки с тату.

Точно. Теперь я вспомнила. Естественно, тогда я приняла его слова за шутку.

– Так ты говорил всерьез?

– Да, – заявил Тео, – я их ненавижу!

– Ненавидишь? Секунду назад тебе не нравились девушки с тату, а теперь ты их ненавидишь?

– Не девушек с тату, – ощетинился он, – просто тату! Ненавижу татуировки. Не перевирай мои слова!

– А ты не говори глупости! – парировала я, сознавая, что мы уже балансируем на грани ссоры и не в силах остановиться. Я начала одеваться.

– Не надо так, – сказал он.

– Как «так»?! Ты только что объявил о своей ненависти к татуировкам, и, насколько мне известно, они вроде как навсегда, выходит, тут уж ничего не попишешь.

– Тогда, может, стоило сперва спросить меня! – выпалил он.

СПРОСИТЬ?!

Вот и все. Именно после этого меня переклинило.

Следующий час или около того я словно парила над своим телом и со стороны наблюдала за разворачивающейся сценой. Мы еще немного поругались – даже не помню конкретные слова, – потом я разрыдалась, да так сильно, что стала задыхаться. Тео, надо отдать ему должное, немедленно перестал спорить, усадил меня на кровать, укутал в одеяло и попытался утешить. Однако его лицо внезапно начало казаться мне пугающим, и каждый раз, когда он приближался, я его отталкивала. Один раз он хотел обнять меня за плечи, но я сильно ударила его в грудь. У него округлились глаза, он явно испугался. Я не могла вымолвить ни слова, чтобы его успокоить. Меня сковал ужас.

Когда мне было девять, я увидела, как в переулке за моим домом орава мальчишек швыряет консервные банки с томатным супом в тощую старую собаку. Едва они ушли, я достала из холодильника куриную ножку и вынесла собаке. Завидев мое приближение, она забилась в угол: не рычала и даже не скалила зубы, просто глядела на меня, дрожащая и напуганная. Помню ее лапы, скребущие землю в попытке отползти дальше, но дальше была бетонная стена. Я протянула ей курятину, однако собака не двинулась с места, поэтому я начала водить мясом перед ее мордой. Тут она кинулась на меня, вонзила зубы в мою руку и бросилась наутек.

На мой крик прибежала мама и увидела меня посреди того, что походило на поле битвы: вокруг валялись ошметки красного супа, которым также была забрызгана стена. Бедная моя матушка издала вопль ужаса.

– У меня остался шрам, – говорю я, показывая правое предплечье Наде.

– Отчего вы вдруг вспомнили ту собаку? – спрашивает она, хотя уже знает ответ. Психотерапевты часто так делают.

– Той ночью я примерно так вела себя с Тео.

– Ясно.

Надя хмурится, обдумывая что-то, затем спрашивает:

– Вы когда-нибудь сердились на ту собаку за то, что она на вас набросилась?

– Нет, – говорю я, – она просто была напугана до смерти.

– Но вы сердитесь на себя за то, что набросились на Тео.

– Я так не говорила.

– Тем не менее сердитесь?

– Да.

– Почему?

– Потому что я должна держать себя в руках. Я же не собака.

Надя улыбается.

– Знаете, мы ведь не так уж отличаемся от братьев наших меньших, особенно когда нам страшно.

Надя просит продолжить историю с Тео. Наиболее отчетливо мне запомнилось нестерпимое желание уйти домой. Я хотела вернуться в свою собственную постель. Хотела услышать за стеной мамин храп. Хотела свое одеяло, свою зубную щетку, свои светящиеся в темноте звезды над головой и знакомый скрип половиц под ногами. Однако Тео не отпустил меня одну в таком состоянии: позже он рассказывал, что у меня чуть ли глаза не закатывались от измождения. Поэтому он уложил меня в постель и гладил по волосам, пока я не заснула, и в полусне я продолжала извиняться. Тео лег спать на полу у кровати, а утром принес мне чашку чая. Потом я ушла домой, сгорая от стыда и убежденная, что он больше не захочет меня видеть.

Я не разговаривала с ним несколько дней. Не могла. Физически не могла. Каждый раз, когда я хотя бы представляла его лицо или думала о его имени, все вдруг становилось слишком ярким и слишком громким, грудь сжимали тиски, желудок переворачивался и затылок охватывало жаром, словно к нему поднесли раскаленный утюг. Я отвлекалась как могла, но осознавала, что рано или поздно должна с ним увидеться. А когда увиделась, осознала, что должна с ним расстаться.

Он не понял, почему я его бросаю. С его точки зрения, между нами произошла глупая ссора: ему плевать на татуировку, он жалеет о сказанном и о том, что меня огорчил. И, быть может, снаружи я походила на просто очень расстроенную женщину, однако я чувствовала, что борюсь за свою жизнь.

Оставалось лишь желание сбежать. В голове роились мысли, причем вполне логичные… Слишком рано. Зря я поторопилась окунуться в новые отношения. Все слишком быстро стало серьезным. Я не готова. Мне не нужен мужчина. Мне не нужны лишние волнения. Лучше со всем этим покончить. Лучше разорвать отношения и посвятить время себе.

Я продержалась неделю.

Едва я избавилась от давления, связанного с Тео, исчезли и все симптомы: тяжесть в груди, тошнота, жар в затылке. Я чувствовала себя вполне нормально. И внезапно решение порвать с Тео показалось мне слишком радикальным. Мне его не хватало. Я хотела быть с ним. Поэтому я ему позвонила, чтобы объясниться.

Струсила, сказала я. Нервы. Возможно, отчасти тревожность. Или даже ПМС!

Мы договорились встретиться на выходных, сходить в кино и в кафе. Тео согласился, что наши отношения развиваются слишком быстро, и прежде чем попрощаться, сказал, что не хочет торопиться. Сказал, что спешить некуда, что он счастлив просто быть со мной, и он подождет, если мне понадобится больше времени.

ОН ПОДОЖДЕТ?!

И как по щелчку пальцев все прежние ужасные чувства нахлынули вновь.

Нет.

Мне это не нужно.

Верно?

Я хотела быть с ним.

Но не хотела чувствовать себя подобным образом. Ради всего святого!

Так не должно быть.

Мне следовало радоваться.

Почему же я не могу радоваться?!

– И вот тогда я набрала ваш номер, чтобы договориться о встрече, – говорю я.

Надя глубоко вдыхает, затем несколько мгновений смотрит в окно, постукивая ручкой по нижней губе. Потом спрашивает, когда я впервые начала испытывать эти ощущения – тяжесть в груди и так далее, – и я отвечаю, что еще при Заке. Трудно точно определить, когда все началось: кое-какие эпизоды я помню отчетливо, но целые куски наших отношений размыты или вытеснены. Моя память словно захламленный шкаф, где некоторые воспоминания лежат не в том ящике, а некоторые вообще отсутствуют.

Однако Надя осторожно вытягивает из меня информацию, и мне приходится выдвигать эти ящики и смотреть на то, на что я раньше никогда по-настоящему не смотрела. По мере того как мы все глубже и глубже забираемся в мои отношения с Заком, я начинаю видеть все красные флаги с пронзительной ясностью. Вижу бесчисленное множество случаев, которые должны были вызвать в сознании громкий сигнал тревоги, и я злюсь на себя за то, что ничего не замечала и оставалась с ним так долго.

Я жила на автомате, подобно кукле с заводным механизмом и приклеенной к лицу неестественной улыбкой. Виделась с друзьями и семьей настолько часто, чтобы они за меня не беспокоились, а за кулисами целыми днями, порой неделями не могла встать с постели, ходить на работу или вообще жить полноценной жизнью. Я уверяла себя, что заболела, возможно подхватила вирус, и говорила себе и Заку, что мне нужно лишь отлежаться. «Просто побуду здесь в темноте, пока не станет лучше, милый». И он уходил на работу и возвращался вечером, ни о чем не подозревая. Иногда я вызывала у себя тошноту: после плотного обеда меня сразу начинало мутить, поэтому я запихивала пальцы в горло, пока меня не рвало. Немного оправившись, я списывала все на отравление. Обращалась к многочисленным врачам, но они не находили никаких проблем в организме и спрашивали, все ли хорошо дома, а я лгала, что все в порядке.

Позже я пыталась рассказать людям, каково мне тогда было – даже пыталась рассказать Тео, – но первым делом они все спрашивали одно и то же: почему ты просто его не бросила?

Логичный вопрос. Так почему же?

Этот вопрос часто меня мучает. Особенно по ночам. В частых кошмарах я заперта в доме с Заком и не в состоянии выбраться; знаю, что реальный мир где-то там, он существует, но я не помню точно, как он выглядит, или где он, или кто меня ждет, а Зак все кричит, не давая мне думать.

Я задавала себе этот вопрос еще даже в отношениях с ним. Лежала бессонными ночами в постели, лицо освещал резкий синий свет экрана мобильника, где мелькали форумы, статьи и колонки советов. Я проходила тесты и ставила галочки в контрольных списках.

Ваш партнер когда-нибудь вас унижал или обесценивал ваши чувства?

Ваш партнер винит в плохом поведении свое психическое здоровье или семейную историю?

Ваш партнер кричит на вас или ведет себя агрессивно?

Ваш партнер заставляет вас делать то, чего вы не хотите делать?

Вы когда-нибудь боялись своего партнера?

Я набирала слишком высокие баллы, а потом делала тест заново, чтобы выбрать более консервативные ответы. Возможно, я погорячилась, говорила я себе. Но как ни крути, все признаки указывали на насилие. Методы Зака настолько отличались от отцовских, что каким-то образом опасные знаки ускользнули от внимания, пока не стало слишком поздно.

Итак, почему я его не бросила? Если он был таким ужасным. И я понимала, как плохо он ко мне относится. Почему я не ушла?

Я пыталась. Но каждый раз Зак убеждал меня остаться. Говорил, что умрет без меня. Угрожал наложить на себя руки. Угрожал превратить мою жизнь в ад. Будто она уже не была адом. Я говорила, что несчастна, и он обещал все исправить. Однако ничего никогда не исправлялось. Несколько недель он держался, потом пил, срывался на меня, кричал, орал и говорил ужасно жестокие слова. После каждой вспышки он расклеивался: цеплялся за меня, рыдал и умолял остаться. Клялся, что обратится к специалистам, обвинял в своем состоянии отца, описывал в жутких подробностях, как тот над ним в детстве издевался. И поскольку меня никогда не морили голодом и не били молотком, я уверяла себя, что Заку пришлось гораздо хуже. Что он во мне нуждается. Что я обязана ему помочь.

К концу отношений я сосредоточила все внимание на предсвадебной подготовке, ибо, возможно, если у меня будет правильное платье, правильные цветы и идеальная гребаная трехъярусная башня из кексов, то станет не важно, что жених приводит меня в ужас.

Я достаточно изучила вопрос и теперь знаю, что многие попадаются в капкан таких отношений – сильные, успешные, счастливые на вид люди. Я знаю, что в среднем женщинам требуется семь попыток, прежде чем они наконец уходят от жестокого партнера. Знаю, что я встретила его в весьма юном, почти детском возрасте и все еще была очень восприимчива. Знаю, что непростое детство сделало меня легкой мишенью. Знаю, что отчасти и Зак это чувствовал, потому и выбрал меня. Я знаю, что из-за семилетней разницы в возрасте я верила его рассказам о том, как все должно быть устроено. Знаю, что в детстве у меня перед глазами был дурной пример отношений. И я знаю, что с другими девушками он обращался точно так же. Я знаю, что неспособность расстаться с ним не делает меня слабой. Знаю, что в том не было моей вины. Я все это знаю. Однако знать и верить – два совершенно разных понятия. И в глубине души я все еще виню себя за то, что так долго не могла его бросить.

Мои ладони сжимаются в кулаки. Надя спрашивает, все ли со мной в порядке.

– Я злюсь, – отвечаю.

– На кого?

– На себя! – выплевываю я. – Я чертовски злюсь на себя. Я должна была все понять! Мне известно о психических проблемах. У меня есть друзья с депрессией и расстройствами пищевого поведения. Я знала парня, которому стало так плохо, что он покончил с собой. И все равно я позволила запудрить себе мозги. Просто стояла в сторонке и безвольно наблюдала за происходящим.

Надя снова смотрит в окно и на мгновение задумывается.

– Вы все еще вызываете у себя рвоту? – спрашивает она.

– Нет, – говорю я, – перестала, как только от него ушла.

– Хорошо, – кивает Надя. Ее взгляд переходит от окна обратно ко мне. – Когда-то давно проводился эксперимент с тремя группами щенков. К первой группе всегда относились с любовью и нежностью. Щенков из второй группы постоянно били. А к третьим относились с одинаковой долей любви и жестокости, попеременно, без всякой последовательности и логики. Как думаете, какая группа щенков проявила наибольшую преданность и послушание своим хозяевам?

– Первая? – спрашиваю я.

– Нет. Щенки из третьей группы стали самыми преданными и услужливыми собаками, поскольку, хотя с ними порой плохо обращались, у них оставалась надежда, что на этот раз, возможно, они получат любовь.

– Никогда не слышала ничего печальнее, – говорю я.

Надя рассказывает о другом эксперименте, в ходе которого три группы собак посадили на цепь. С первой группой ничего не делали, вторую били током, причем собаки могли остановить пытку, нажав на рычаг, а третью группу тоже били током, только они никак не могли этому помешать. Позже всех собак посадили в клетки, из которых легко сбежать, и пустили ток. Первая и вторая группы собак убежали, а третья просто легла и смирилась со своей участью.

– Их научили, что они не в силах остановить боль, – говорит Надя. – Они верили, что ничего не контролируют, поэтому просто терпели. Это называется выученной беспомощностью.

– Людям правда надо бы оставить бедных собак в покое, – говорю я.

– Подобных опытов больше не проводят. Однако их выводы потрясают. Как я уже упоминала, мы не сильно отличаемся от собак или других животных, если уж на то пошло. Когда мы боимся, находимся в опасности или страдаем, разум вылетает в окно: наша главная цель – выживание. Вы испугались и считали, что ничего не контролируете, поэтому поступили так, как диктовали вам инстинкты выживания.

– Почему же я считаю так сейчас? Я ушла от него. Его нет рядом.

– Не хотелось бы ставить диагноз, основываясь исключительно на сказанном вами сегодня, – говорит Надя, – но, похоже, у вас острое тревожное расстройство. Паника, депрессия и тошнота, испытанные вами, были физическими проявлениями страдания и диссонанса в сознании. Ваше тело пыталось сообщить о проблеме, однако бессвязное поведение Зака вас запутало и заставило думать, будто никакой проблемы не существует, или же она кроется в вас самих, а не в нем. Поэтому вы закрывали глаза на все красноречивые знаки. И вот теперь новые отношения, ссора, доминирующие тенденции Тео – все это вытянуло на поверхность прежние ощущения.

– Значит, у меня аллергия на любовь? – спрашиваю я.

– Я бы выразилась иначе, хотя в каком-то смысле можно сказать и так.

– Отлично!

– Только вы ошиблись насчет эффекта бабочки. Пение в ду́ше, татуировка… не с этого все началось. Корни проблемы уходят гораздо глубже. Думаю, в конце концов вы бы все равно оказались здесь.

Она права. В углах моего захламленного шкафа припрятано еще несколько папок, которые пылятся в кромешной тьме.

– Вы часто говорите о маме, но еще ни разу не упомянули отца, – замечает Надя. Ее голос немного смягчается.

– Тут особенно нечего сказать, – отвечаю я непринужденно. – Он был деспотичным, жестоким алкоголиком, который время от времени побивал маму, превращал нашу жизнь в ад и наконец свалил, когда мне было восемь.

– А вас он когда-нибудь бил?

– Нет, он просто щекотал нас, пока нас не затошнит, подвешивал за лодыжки над лестницей, а иногда обливал холодной водой в кроватях. Так, обычное веселье. Которое не оставляет видимых следов.

Надя выглядит на удивление невозмутимой.

– А Зак?

– Нет. Он часто пинал предметы. И пробивал дыры в стенах. Но ни разу меня не ударил.

Надя кивает. Затем перестает записывать.

– Кто-то из них совершал над вами сексуальное насилие?

Мгновение я молча на нее смотрю. Мне хочется сказать ей правду, но слова застревают в горле. Удается лишь кивнуть. Я тут же отвожу взгляд.

– Оба? – уточняет она.

Я вновь киваю, уставившись в пол.

– До встречи с Тео, – говорю со слезами на глазах, – я не знала, каким должен быть секс.

– Печально слышать. Если вас это утешит, я вас понимаю.

Она действительно понимает. Я вижу это в ее взгляде. Мы как зеркала, молчаливо отражающие печальную правду друг о друге. Наши тихие кивки говорят о многом. Наши беззвучные истории рассказаны.

Надя протягивает мне салфетку и ждет, когда я возьму себя в руки. Затем она делает нечто, в чем, как оказывается, я в этот момент нуждаюсь: благодарит меня за то, что я доверила ей свой секрет, говорит, что мне наверняка было тяжело с ним расстаться, и обещает, что все останется между нами.

– Вы никогда никому не рассказывали? – спрашивает она.

Я вновь лишь киваю.

– Чего вы боитесь?

– Что захотят узнать подробности.

Надя понимает.

– Когда кто-то совершает самоубийство, – продолжаю я, – первым делом все спрашивают, как это произошло. Словно имеет значение, как именно человек покончил с жизнью. Словно знание кровавых подробностей может каким-то образом изменить произошедшее. Я не хочу быть предметом нездорового любопытства. Не хочу, чтобы меня представляли… такой. Чтобы думали обо мне таким образом, обнимая меня или прикасаясь ко мне. Уж лучше пусть не знают. Лучше я сама буду справляться.

Мой голос срывается под тяжестью последних слов. Надя протягивает мне новую салфетку и молча ждет, когда я успокоюсь.

– У вас получится меня исправить? – спрашиваю я наконец.

– Нет, – отвечает она. – Получится у вас.

– Здорово. Прямо как в фильме «Карате-пацан».

– Вы всегда отшучиваетесь от трудных эмоций? – невозмутимо спрашивает Надя.

– Не всегда, – отвечаю я, все еще вытирая глаза. – Иногда я устраиваю небольшие пожары.

Я улыбаюсь. Она не улыбается в ответ.

– Шучу.

– Знаю, – говорит она. – Да, вам может стать лучше. И я готова помочь. Но для этого нужны тяжкий труд и самоотдача. Будет нелегко.

– Легко не бывает.

У нас остается всего пять минут, поэтому Надя предлагает потратить их на то, что поможет мне продержаться до следующего приема. До следующего приема, говорит она, и я вспоминаю сегодняшнее утро, когда наивно полагала, что мне нужен всего один: как те чудаки, которые после первой тренировки в спортзале удивляются, почему не появились мышцы.

Я спрашиваю, сколько приемов мне потребуется. Мне нравится строить планы, стратегию, мне нравится определенность, и я хочу, чтобы Надя точно сказала, когда именно меня вылечат. Разумеется, этого она сказать не может – может сказать только то, что понадобится по меньшей мере несколько месяцев, – поэтому мы назначаем встречу на следующую неделю, и она делает пометку в своем ежедневнике. Затем закрывает блокнот, поднимает взгляд и спрашивает, что меня больше всего беспокоит в данный момент.

Я признаюсь, что мне страшно, как бы произошедшее с Тео не повторилось. Признаюсь, что иногда мной будто управляет кто-то другой – какая-то другая версия меня, возможно, мой страх, и я просто съеживаюсь, образно говоря, на заднем сиденье, наблюдая за тем, как мой страх куда-то меня везет. Я вижу происходящее через ветровое стекло, но не в состоянии ничего сделать. Затем эта «другая я» оглядывается и говорит мне, что так лучше.

– Она говорит, что я сломлена и не способна принимать решения. Говорит, меня нельзя исправить. И я боюсь, что она права.

Надя выдерживает паузу.

– Вы банан? – спрашивает она.

– Простите?

– Вы банан? – повторяет она без колебаний и без намека на улыбку.

– Нет, – отвечаю, – я не банан.

– Верно, – говорит она, – хорошо. Очень хорошо.

Она на мгновение замолкает, словно глубоко задумавшись.

– А если бы вы считали себя бананом? Вы бы стали бананом?

– Нет. Я бы стала человеком, который считает себя бананом.

– Хорошо, приятно знать, – говорит Надя с таким видом, будто я только что ответила на загадку, которая мучила ее целую вечность.

– Не вполне понимаю, к чему вы клоните, – признаюсь я с некоторым раздражением.

– Если бы ваш мозг постоянно говорил вам, довольно громко и настойчиво, что вы банан, стали бы вы тогда бананом?

И вдруг кусочки мозаики складываются, и я с улыбкой отвечаю:

– Нет. Потому что мысли не делают вещи реальными.

Надя одаривает меня веселой улыбкой. На ее щеках вновь появляются ямочки.

– Именно! Итак, отныне, что бы ни говорил вам мозг – что вы бесполезны, сломлены или неизлечимы, – просто выслушайте его и продолжайте заниматься своими делами.

– Хорошо, постараюсь, – отвечаю я, и она провожает меня к выходу.

Стоя на ступеньках снаружи, я подставляю лицо солнцу. Впервые за долгое время мне спокойно.

Мы с Надей будем встречаться почти год; к тому времени я обсужу свои проблемы с Тео, и все наладится. Я буду чувствовать себя гораздо более оптимистично по отношению к себе и к будущему. Надя специализируется в когнитивно-поведенческой терапии, и, будучи прилежной ученицей, я легко приспособлюсь к структурированному, научному подходу к улучшению психического здоровья. Вместе мы откалибруем мои эмоции, перестроим образ мыслей и практически покончим с паническими атаками. Формально мне станет лучше, однако в то время как КП-терапия помогает жить обычной жизнью и лучше справляться с трудностями, она не касается прошлых событий, которые и привели к проблемам в психике. Тревожность и депрессия на самом деле являются симптомами гораздо более серьезного заболевания, вызванного множеством травмирующих событий, но я начну об этом догадываться уже после нашего с Тео расставания.

Однажды, через много лет, психотерапевт в Лондоне поставит мне диагноз пограничное расстройство личности, возникшее из-за сложного посттравматического стрессового расстройства. К сожалению, Наде не удается все это увидеть – отчасти потому, что у нее нет соответствующей подготовки, а отчасти потому, что психиатрия сама по себе еще только догоняет меня и мое изобилие проблем.

Мне же не удается увидеть, что у Тео есть свои проблемы, возможно не такие серьезные, как у меня, но такие, которые делают его неуравновешенным и не способным справляться с жизненными неурядицами. Мы оба по-своему ранены, и, подобно двум смещающимся тектоническим плитам, наши душевные раны будут постепенно притираться, исподволь нанося друг другу ущерб. Мы ничего не заметим, пока не станет слишком поздно.

Я покидаю первый прием с надеждой на будущее и в блаженном неведении о том, что наши отношения с Тео обречены на провал.