Я не жалею о переезде в Лондон.

Когда я сюда перебралась, то поселилась с Тео и его другом Айзеком, с которым он учился в универе. Вернувшись восемь месяцев назад из Дублина, Тео снял с Айзеком квартиру, которую тот на полном серьезе величал «Пацанлогой». Агентство риелторов описало ее как «простоватая, но уютная»: на кухне, которая также совмещала в себе столовую и гостиную, процветала плесень, а спальня Тео была такой крошечной, что дверь полностью не открывалась, упираясь в край кровати – единственную мебель в комнате.

Мы с ним встречались в Дублине больше полугода, когда Тео предложили работу в Лондоне с зарплатой, от которой нельзя отказаться. Мы решили, что я приеду к нему, как только появится возможность. Видимо, Айзек в нас не верил: пока мы встречались на расстоянии, он несколько раз пытался свести Тео с другими женщинами, обычно организуя неожиданное двойное свидание с девушками, которые утверждали, что «не ищут серьезных отношений». Тео всегда звонил мне и рассказывал об очередной неловкой ситуации, в которую его втянул Айзек, и мы вместе над ней смеялись: безобидное озорство, ну и прохвост этот парнишка!.. Впрочем, шутка быстро приелась.

Айзек говорит, что «предпочитает оставаться холостяком», поскольку «больше перепадет, если подкатывать к каждой». Что верно, то верно, таким образом выбор перепихона гораздо шире. Полагаю, тут главное, нужно ли вам качество или количество. Лично я всегда выбираю первое, а Айзек явно предпочитает второе.

Перед встречей я представляла его этаким красавчиком-ловеласом, однако, как ни странно, он оказался вполне обычным двадцатипятилетним парнем с трастовым фондом, с книгой «Игра»[15], подписанной автором, и с тем, что мы с Тео ласково называли «сиянием секса» – красной лампой в дешевом пластиковом абажуре, которая, по словам Айзека, может «настроить на нужный лад любую девицу». За те два месяца, что я прожила с парнями, Айзек действительно приводил домой много девушек, но невозможно сказать с уверенностью, соглашались ли они на это из-за его «сияния секса» или из-за своих низких стандартов. Я встретила одну из них как-то утром за тарелкой хлопьев; у меня не хватило духу спросить о мотивах ее поступка. Вообще, милая была девушка. Вполне симпатичная. И она убрала молоко в холодильник, в отличие от Айзека.

Остальные университетские приятели Тео вполне дружелюбные: все чрезвычайно богаты и немного бестолковы. Никто из них не представляет, что делать со своим дипломом по истории искусств или социологии, – и первым делом все спрашивали, в каком университете я учусь. Тем не менее ребята они веселые и без проблем приняли меня в свою компашку. Я четко понимаю, что моей заслуги в этом нет, просто они боготворят Тео и его друзья автоматически становятся их друзьями. Думаю, они также из тех, кто прямо скажут товарищу, что он совершает огромную ошибку, и, насколько мне известно, никто из них Тео этого не говорил, за исключением, конечно, Айзека, который, как мы уже установили, немного мудак.

Я познакомилась с ними всеми через неделю после переезда, на благотворительном мероприятии, организованном университетом Тео: пригласили богатеньких выпускников, чтобы выпотрошить их кошельки для новой библиотеки, или научной лаборатории, или чего-то подобного, и пришло большинство однокурсников Тео. Меня как раз представляли Каре, Джеймсу и Тринни, когда нас прервал Айзек. Он привел с собой девушку, причем больше радовался возможностью пощеголять ею перед всеми, чем пообщаться с ней. Я заметила, что Тринни особенно неприятно его нелепое хвастовство; спустя десять минут натянутой светской беседы она извинилась и направилась в уборную. Я предложила пойти с ней без всякой необходимости, готовая на что угодно, лишь бы не слушать Айзека. По крайней мере, я так думала; едва мы сделали несколько шагов, нам наперерез бросилась Джемма.

– Шухер! – пробормотала Тринни, когда та приблизилась с раскинутыми руками и опасно наклоненной головой. Не успела я осмыслить предупреждение Тринни, как на меня накинулись с чмоками у щек.

– Как приятно вас здесь видеть! – воскликнула Джемма, будто она сама организовала мероприятие. – Я очень рада, что у вас получилось прийти!

– Привет, Джемма, – сказала Тринни, бросив на меня выразительный взгляд: «Беги, спасай свою шкуру».

Но я опоздала.

– Ты, должно быть, новая избранница Тео. – Джемма говорила, почти не открывая рта и мучительно растягивая каждую гласную.

– Вообще-то, мы собирались в уборную, – сказала Тринни, однако Джемма пропустила ее слова мимо ушей и продолжила обращаться исключительно ко мне.

– Какое милое платье. Очень… смелое.

На мне было платье с длинными рукавами и глубоким вырезом, которое я купила специально для торжества, для встречи с помпезными приятелями Тео. Я оставила бирку и молилась, чтобы никто ее не заметил.

– Спасибо, – ответила я. – А мне нравится твое.

– Ты об этой старой тряпке?

Джемма легонько махнула по золотым стразам на явно новом дизайнерском платье и попыталась изобразить на лице скромность.

– Знаешь, ведь я как-то жила с Тео, – вдруг сказала она.

Тринни вздохнула и скрестила руки на груди, подобно женщине, которая смирилась с судьбой.

– Да? – отозвалась я.

– Угу, три месяца. В Вене.

– Мы все там жили вместе на каникулах, – объяснила Тринни. – Всемером. В большом доме.

– Прекрасные были деньки, – продолжала Джемма, пристально глядя на меня. – Мы смотрели фильмы и допоздна занимались, а по выходным закатывали потрясные вечеринки. Не так ли, Трин?

Та молча кивнула.

– Насколько я помню, Тео тогда был немного ловеласом. – Джемма даже изобразила пальцами кавычки.

– Ну не прямо ловеласом, – вмешалась Тринни.

– Ох, брось! Каждую неделю приводил домой новую девушку!

Джемма вглядывалась в мое лицо, ожидая реакции. Минуло мгновение.

– Свезло им, – сказала я.

Тринни усмехнулась, а Джемма хохотнула, что прозвучало жутко – как выстрел из пулемета.

– Впрочем, уверена, теперь-то он другой. И наверняка с ним стало лучше жить! Боже, каким же он был неряхой, да, Трин? Совсем не мыл посуду. Ни разу!

– Ну для меня он всегда моет посуду. – Я мило улыбнулась.

Повисла напряженная тишина. Возникло прямо мексиканское противостояние, как в вестернах, только с улыбками вместо пистолетов.

– Я сейчас лопну, – наконец выпалила Тринни, затем схватила меня за запястье и потащила в сторону уборной.

– Приятно было познакомиться, Джина, – бросила я через плечо.

– Джемма, – поправила та.

И без нее знала.

Мы с Тринни болтали, глядя друг на друга в зеркале уборной, освежая макияж и приходя в себя после той хрени, которую только что пережили.

– Она одна из бывших Тео? – поинтересовалась я.

– Едва ли ее можно так назвать. Максимум пару раз переспали.

– Ох.

– Не волнуйся. Его настоящие бывшие не станут с тобой разговаривать; просто будут бросать на тебя ледяные взгляды с противоположного конца комнаты.

Тео рассказывал, что у него было несколько интрижек в университете, но все девушки оказались чокнутыми стервами. После расставаний он ни с одной не разговаривал.

– Да-да, я поймала на себе парочку злобных взглядов, – сказала я, стараясь не придавать этому большого значения.

Тринни явно почувствовала мое недовольство. Она опустила губную помаду и взглянула на меня прямо.

– Слушай, раньше он был немного бабником. Но все парни проходят через эту стадию. Просто радуйся, что Тео успокоился.

– Пожалуй, – кивнула я.

– Уж не знаю, как тебе удалось, но ты его… приручила. Парень явно от тебя без ума.

– Думаешь?

– Еще как! – воскликнула Тринни. – Только о тебе и трещит после чертовой рождественской вечеринки в прошлом году.

– Он тебе рассказал?

– В мучительных подробностях.

Тринни бросила на меня уничижительный взгляд и продолжила наносить помаду.

– И, кстати, выглядишь восхитительно, – добавила она сквозь сжатые губы. – Мне бы такое платье не подошло.

– Спасибо. Твое тоже красивое.

Тринни – стройная, как тростинка, безгрудая девушка; ее в любой момент могут забрать в экранизацию романов Джейн Остин. Довольно скромное платье сидело на ней прелестно.

– Вы когда-нибудь?.. – начала я, надеясь, что заканчивать вопрос не придется.

Тринни сперва пришла в замешательство, затем расхохоталась.

– Мы с Тео? Фу! Нет! – Она скривила гримасу. – Без обид, он для меня как надоедливый младший братец.

– Уяснила, – сказала я, улыбаясь. У меня появилась подруга. Более того, у меня появился союзник. – К слову о распутных мужчинах, что у тебя с Айзеком?

Тринни закатила глаза.

– Мы раньше встречались.

Тут все стало на свои места, его сегодняшнее отвратительное поведение альфа-самца обрело смысл.

– И что случилось?

– В один прекрасный день он со мной порвал. Заявил, что тратит на меня свою молодость.

Я резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– К гадалке не ходи, и так ясно, что он пытается заполнить дыру в душе.

– Как по мне, он пытается заполнить множество дыр, – сказала Тринни, прежде чем бросить помаду обратно в сумочку и захлопнуть ее.

– Мужики – козлы.

– Согласна, – кивнула она. – Только не твой – тебе попался хороший.

Верно: Тео хороший парень, а я совсем не похожа на тех чокнутых, с которыми он встречался в универе. Наши отношения другие. Зрелые.

Мы с Тринни вернулись на вечеринку. Завидев меня, Тео просиял.

– А вот и мой ангел! – воскликнул он, обнимая меня за талию и целуя в щеку.

– Ради всего святого, Тео, она отходила лишь на пять минут, – вздохнула Тринни.

– Ну а я успел соскучиться.

Тринни выразительно на меня посмотрела, мол, я же говорила.

Остаток вечера я провела у Тео под боком, потягивая шампанское и знакомясь с его старыми друзьями и профессорами; каждый отзывался о нем с особой теплотой и непременно рассказывал какую-нибудь неловкую или занятную историю, затем комментировал мою внешность и/или происхождение. Профессорам, в частности, нравилось говорить обо мне в третьем лице, хотя я стояла прямо перед ними.

– Она красавица, – сказал преподаватель по бизнесу, бодрый седовласый мужичок по фамилии Хейворт.

– Она еще и говорить умеет! – добавила я с широкой улыбкой.

– И дерзкая к тому же, – ответил Хейворт. – Такие они, эти ирландские женщины.

Все рассмеялись, но я почувствовала, как Тео покоробило, поэтому решила подлить масла в огонь.

– Я из древнего рода дерзких ирландских женщин, сэр. Вообще, я почти уверена, что мой род ведет начало от самой королевы Мейв!

– Да вы что!

Когда ты иностранка, можно рассказывать англичанам практически что угодно о своей культуре или воспитании, и они купятся. Даже умные профессора с сединами.

– Ну тут ты определенно поймал удачу за хвост, – сказал Хейворт Тео. – Впрочем, ты всегда ловил удачу за хвост. – Затем он слегка пихнул меня локтем и сообщил: – Этот юноша однажды вылез из окна четвертого этажа, чтобы пойти на гулянку!

По пути к следующим собеседникам Тео забрал мой бокал шампанского.

– Тебе уже хватит, – весело сказал он. – И хватит врать моим профессорам.

Я неудержимо хихикала.

– Но он солгал мне!

– О чем же?

– О том, что ты вылез из окна четвертого этажа!

– Ладно. – Тео вернул мне напиток. – Окно было на первом этаже. Но оно становится все выше каждый раз, когда он рассказывает эту дурацкую историю.

Остаток вечера я была паинькой: смеялась над всеми шутками – даже над оскорбительными, – ни разу не ругнулась и всего несколько раз солгала.

Мы вернулись домой в два часа ночи. По причинам вполне понятным спутница Айзека решила уйти посреди вечера, и как только мы переступили порог, он ретировался в свою комнату, выключил «сияние секса» и лег спать. Мы с Тео разогрели остатки карри и, свернувшись на диване в своих прекрасных нарядах, несколько часов смотрели телевизор. Прямо как в Дублине в начале отношений: мы тогда не вылезали из кровати.

Уже подкрадывался рассвет, когда мы пошли спать, натыкаясь друг на друга в крошечной комнате Тео в попытке раздеться.

Тео расстегнул молнию на моем платье и поцеловал сзади в шею.

– Вечер прошел идеально, – прошептал он. – Ты идеальна.

Я с улыбкой повернулась и поцеловала его, затем расстегнула рубашку. Высовывая руку из рукава, он ударился локтем о стену и едва не ругнулся, но удержался, чтобы не разбудить Айзека, и только изобразил соответствующий жест. Я прикрыла рот ладонью, заглушая смех.

– Надо переезжать, – прошептал он, хмуро потирая ушибленное место.

Несколько недель спустя мы уже жили вдвоем на новом месте – в квартирке немногим больше по размерам, с арендой вдвое дороже, зато без посторонних. Свобода восхитительна: мне больше не нужно одеваться, чтобы сходить в туалет посреди ночи, или сдерживаться во время секса, или беспокоиться о скисающем на столе молоке.

Каждое утро и вечер мы вместе ездим на работу и домой – я месяцами искала должность в лондонских журналах, газетах и издательствах, но так ничего и не подвернулось, и в конце концов Тео выбил мне место в своей компании в отделе по написанию пресс-релизов. Наши отделы располагаются в разных зданиях, поэтому мы не видимся весь день, но иногда вместе обедаем на Сохо-сквер, если погода выдается приятной.

Я презираю пресс-релизы: они представляют собой полную противоположность того, чем я хочу заниматься, – бездушная, лживая, незапоминающаяся бессмыслица. Как ни странно, они у меня прекрасно получаются. Предполагалось, что работа будет временной, однако спустя несколько месяцев меня повысили и дали свой собственный список клиентов. Я начала посещать еженедельные совещания по выработке стратегии, где в ходу были фразочки вроде «восходящий тренд», «сдвинуть с мертвой точки» и «отрицательный рост». Я быстро поняла, что просто «поговорить» с клиентом нельзя, с ним нужно «связываться», «контактировать» или «перейти в офлайн».

На одном из таких совещаний я познакомилась с Майей, которая только-только устроилась в нашу компанию. Мы встретились взглядами во время особенно мучительной презентации нашей начальницы Четны и в один миг превратились в малолеток, которые отчаянно пытаются не расхохотаться от какой-то ерунды, сказанной учительницей. Полагаю, Майю окончательно добила именно фраза «ультрасовременный, критически важный для нашей миссии лакомый кусочек». Она попыталась замаскировать смех под глубокий отрывистый кашель, но безуспешно. Когда Четна спросила у нее, что смешного, Майя ответила, что вдруг вспомнила забавный мем, который недавно видела. Мне пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать смех.

– Ну и галиматья, – сказала Майя, когда мы выходили из кабинета. То были ее первые слова, обращенные ко мне.

Как выяснилось, Майе выделили свободный стол рядом с моим, однако спустя две недели ее перевели в другой конец отдела – по словам Четны, наши «постоянные шуточки-прибауточки» отвлекали остальных. Коллегам не верилось, что нас рассадили, прямо как болтливых учеников, но мы с Майей втайне этим гордились. С тех пор большую часть рабочего времени мы переписываемся по внутреннему мессенджеру компании – и попеременно смеемся с разных концов отдела, словно на матче по теннису.

Вот моя самая любимая беседа, которую я потом распечатала и вставила в рамку в качестве подарка Майе на день рождения:

11:53 МАЙЯ: я пернула

11:53 Я: ок

11:53 МАЙЯ: на мне наушники, поэтому не пойму, остальные слышали или нет

11:53 Я: ох

11:53 МАЙЯ: щас их сниму и повторю, чтобы проверить

11:53 Я: хорошая мысль

11:54 МАЙЯ: ага, слышали

Ее же подарком на мой день рождения в том году был ваучер на трехнедельные курсы по писательскому мастерству. Она и Тео вручили мне его за ужином.

– Мы не хотим, чтобы ты забыла, насколько талантлива, – сказал Тео, протягивая конверт с другого конца стола. Он уже побаловал меня лучшим днем рождения за всю историю, поэтому я не ожидала ни ужина, ни других подарков.

– Ты чересчур талантлива для пресс-релизов, – добавила Майя.

Смесь внимания и практичности в подарке казалась почти невыносимой. Я взглянула на подругу со слезами на глазах, и она тут же разрыдалась. Ее новый парень Даррен пялился на нас круглыми глазами, когда мы обнимались, одновременно смеясь и плача друг другу в волосы.

– Ты еще не такое увидишь, если решишь с нами задержаться, – сказала я ему через ее плечо. – Так что привыкай.

Даррен действительно задержался, после чего мы начали проводить все больше и больше времени вчетвером и даже отпраздновали наше первое совместное Рождество, перед тем как разъехаться по домам на праздники.

Майя с Тео приготовили индейку со всеми приличествующими гарнирами, а я попыталась испечь традиционный рождественский пудинг, но потерпела полную неудачу, и меня перевели на должность разливальщика напитков. Через несколько дней мы все вернулись в Лондон, измученные коротким времяпровождением с семьями и счастливые от возможности заменить их на семью избранную.

В канун Нового года мы пробрались на крышу нашей многоэтажки, пили дешевое шампанское и любовались фейерверками вдалеке, освещавшими беспорядочное скопище крыш и дымоходов вокруг. Впервые после переезда я почувствовала себя прочно привязанной ко времени и месту, как корабль, пришвартованный к берегу.

Примерно в конце января мы с Тео шли в гости к Тринни на вечер игр, когда ему позвонила мама. Был морозный день, и Тео пришлось снять перчатку, чтобы ответить на телефон. В тот же миг с другого конца провода послышался вой Джослин. Слова разобрать не получалось, но высота и интонация ее голоса напомнили мне отчаянные, неистовые звуки, которые издавали мои племянницы, когда сильно ударялись или у них забирали любимую игрушку. Я положила ладонь на плечо Тео и заглянула ему в лицо, пытаясь определить, что случилось, но он просто взял меня за руку и продолжил идти.

Почти двадцать минут спустя мы прибыли к Тринни, однако Тео все еще прижимал телефон к уху, его голая рука сморщилась и заалела от мороза. Когда нам открыли дверь, он сразу вошел в дом и сел на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж.

– Ничего страшного, мам, – сказал он в трубку. – Все будет хорошо.

Тринни поймала мой взгляд и вопросительно приподняла брови. Я лишь пожала плечами, поэтому она обняла меня и оставила нас одних, прикрыв за собой дверь в гостиную, чтобы приглушить раздающийся оттуда шум. Я села рядом с Тео и положила голову ему на плечо.

– Послушай, мам, – сказал он, – я сейчас в гостях у подруги, поэтому не могу долго… – Пауза. – Тринни. – Пауза. – Сегодня вряд ли, приеду завтра с утра, хорошо? Навестим ее вместе. – Последняя, долгая пауза. – Ладно. Увидимся, мам.

Как только Тео положил трубку, я взяла его замерзшую руку и зажала ее между своими ладонями, нежно потирая и выдыхая горячий воздух на пальцы, чтобы их отогреть. Я ждала, когда он заговорит.

– Бабушку поместили в дом престарелых, – наконец сказал он. Бабушка Тео Августа жила одна с тех пор, как десять лет назад скончался ее муж.

– Что случилось? – спросила я, готовясь к плохим новостям. – С ней все в порядке?

– Да, в порядке. Просто стареет и становится забывчивой.

– Ох.

Слушая завывания из телефона, я уже предположила, что Джослин нашла труп матери у подножия лестницы или по меньшей мере сама стояла в луже крови с отсутствующей конечностью.

– Ну, – проговорила я, – хорошо, что с бабушкой все в порядке.

Тео опустил голову и начал потирать висок свободной рукой: таким я его видела только после разговоров с матерью.

– Джослин, похоже, очень расстроена, – осторожно сказала я, стараясь, чтобы мои слова не прозвучали осуждающе.

– Конечно же, расстроена! Теперь все будет иначе. Она больше не сможет просто зайти за угол, чтобы увидеться с матерью. Ей придется навещать ее в доме престарелых, почти в часе езды, и к тому же он недешевый. Где им взять деньги?

Я никогда раньше не слышала, чтобы Тео так разговаривал. Он повторял слова матери. Даже голос больше походил на ее, чем на его собственный.

– Как ты? – спросила я.

– То есть?

– Было бы смешно, если бы не было так грустно, – сказала я с сочувственной улыбкой. Тео продолжал смотреть на меня недоуменно. – То есть как ты себя чувствуешь?

– Ох. Нормально. Просто беспокоюсь о маме.

– Все будет хорошо. Она привыкнет. И бабушка тоже. Августа – крепкая старушка.

Тео поднял голову и прижался своим лбом к моему. Я буквально почувствовала, как напряжение в нем немного сдувается.

– Наверное, это к лучшему, – продолжила я. – Жила в старом доме совсем одна… Хорошо, что она съехала сейчас, пока ничего ужасного не про– изошло.

– Ты права, – ответил Тео. – Спасибо.

Я взяла его лицо в ладони и поцеловала в лоб.

– А теперь пойдем играть в глупые игры и ненадолго забудем о реальном мире.

– Хорошая мысль.

Встав, он протянул мне руки и помог подняться.

В тот вечер мы были отличной командой. Настолько хорошей, что после того, как мы выиграли пять партий в шарады подряд, Тринни разделила нас и назначила капитанами. Она настаивала, что мы прибегаем к некоему секретному коду.

– Что поделать, если мы хороши в шарадах, – запротестовал Тео.

– Невозможно настолько хорошо играть в шарады! – ответила Тринни.

– Возможно, – возразила я. – Я была чемпионом Ирландии по шарадам три года подряд.

Тринни недоверчиво посмотрела на Тео.

– Она заливает?

– Нет, чистая правда, – ответил тот. – Она участвовала в мировом чемпионате.

Голова Тринни резко повернулась ко мне, на лице расплылась широченная улыбка.

– В самом деле?

– В самом деле, – подтвердила я, драматично уставившись вдаль. – Я была бы чемпионом мира и по сей день, если бы проклятые русские не подсыпали мне слабительного…

Тео сочувственно кивнул.

– Все еще не верится, что ты обделалась прямо на сцене, – печально сказал он.

На этих словах все начали хихикать, за исключением Тринни, которая возвела очи к небу и вздохнула.

– Вам двоим запрещено появляться на наших будущих игровых вечерах, – заявила она с хмурым видом, и я обняла ее и умоляла нас простить, пока она невольно не рассмеялась.

Той ночью Тео заснул, положив голову мне на грудь, пока я гладила его по волосам. Я предложила пойти с ним к бабушке на следующий день, но он пробормотал что-то о том, что Джослин хочет видеть только родню. По правде говоря, я испытала облегчение: как бы мне ни хотелось поддержать Тео, я не горела желанием общаться с его матерью.

Последние десять месяцев или около того все складывалось отлично: мы с Тео счастливо уживались в одной квартире и все еще до тошноты обожали друг друга, я хорошо ладила с его друзьями и завела своих собственных, получала приличную зарплату, выполняя работу, требующую минимальных усилий, вновь начала писать и даже стала пить чай без сахара. Жизнь походила на пазл, в котором все детальки волшебным образом встают на свои места… и только Джослин была тем кусочком, который никуда не вставал.

Я впервые встретилась с ней во время поездки в Лондон на выходные, еще живя в Дублине. Разумеется, я была счастлива познакомиться с матерью своего парня, воспринимая это как признак того, что наши отношения вышли на новый уровень, но в то же время я была напугана до чертиков. По дороге от метро до ее дома я несколько раз останавливалась, пытаясь взять себя в руки. Я уже раз сто спросила Тео, точно ли нам стоит встречаться. А вдруг я ей не понравлюсь? Вдруг она меня возненавидит? Вдруг я засорю ее туалет? Или случайно упомяну ИРА?[16] Или ругнусь?

Я мало что знала о семье Тео. Он почти не говорил о родственниках – особенно об отце, а я, и сама не желая рассказывать о своем отце, никогда не поднимала эту тему. Всю известную мне информацию о его родне я почерпнула из случайных упоминаний. Его мама была из богатой семьи, но ее братья потеряли приличное состояние на неудачных вложениях. Она рано вышла замуж и родила двоих детей: Тео и его старшую сестру Октавию, которая в двадцать один год уехала за границу. Отец Тео, наркоман, бросил семью, когда Октавии было девять, а Тео – всего шесть лет, и после парочки официальных визитов Тео больше его не видел. Так уж вышло, что мерзавец также изменил Джослин с ирландкой; Тео часто шутил о том, что теперь мама ненавидит ирландцев. И пока я шла к ней в гости, именно эта фраза всплыла в памяти.

– Ты ведь шутил о том, что она ненавидит ирландцев, верно? – спросила я, останавливаясь в пятый раз за короткую дорогу.

– Вроде того, – ответил Тео.

– Вроде того?

– Скорее всего, она не всерьез.

– Скорее всего?!

Позже я узнала, что когда Тео сообщил матери о своей ирландской девушке, она расплакалась. Джослин сама мне об этом рассказала, словно о каком-то забавном случае.

– Слушай, – произнес Тео, вновь взяв меня за руку, – уверен, она увидит тебя и полюбит, и все будет хорошо.

Он оказался прав. В тот день все прошло хорошо: Джослин была радушна, и я почувствовала себя глупо из-за своих предыдущих переживаний. От Тео я знала, что она любит садоводство, поэтому принесла ей ростки розовых пионов, которые она посадила на своей клумбе, пока мы с Тео пили чай во внутреннем дворике. После она провела мне экскурсию по саду, объясняя, какие цветы, деревья и овощи где посажены и когда каждый из них цветет и созревает. Да, день выдался безупречно приятным. И больше никогда не повторился.

В следующий раз я увиделась с Джослин после переезда в Лондон. В тот визит она отнеслась ко мне так холодно, что я подумала, не приснилась ли мне наша прошлая встреча в саду. С тех пор она планомерно пользуется всякой возможностью меня оскорбить или поддеть: придирается к внешности, образованию и даже к тому, как я держу столовые приборы. Каждый укол наносится с таким расчетом, чтобы я его почувствовала, а остальные приняли ее слова за шутку. Джослин постоянно вспоминает «других подружек» Тео, и все они, похоже, нравились ей больше меня. Наверняка ко всем ним она в свое время относилась с тем же презрением, что и ко мне. Она даже иногда называет меня их именами, при этом уверяя, будто оговорилась.

Рассудив, что Джослин больше не считает меня достаточно хорошей для Тео, я пыталась доказать обратное: перед встречей с ней всегда особое внимание уделяла своему внешнему виду, подчеркнуто упоминала свои планы и достижения. Однако мои усилия лишь усугубили проблему: меня не раз с неодобрением называли «гламурной», а что касается моих планов, то для Джослин единственными стоящими сферами деятельности считаются медицина, юриспруденция и любая другая, в которой в текущее время работает ее сын. Писать рассказы, говорит она, занятие для школьников.

Однажды я спросила, какие у нее любимые книги и фильмы – хотела напомнить, что все они были кем-то написаны, – но она не читает книг, а фильмы «пишут люди в Голливуде». На том разговор закончился.

Джослин излагает любое свое мнение так, будто это констатация факта, из-за чего с ней совершенно невозможно вести конструктивный диалог.

Зато она души не чает в Тео, звонит ему каждый божий день, требует, чтобы он приносил домой грязные вещи для стирки, и даже срезает корочку с его сэндвичей – в последнее я бы не поверила, если бы не увидела своими глазами. Лично мне ее своеобразное выражение любви кажется несколько удушающим, однако Тео, похоже, все устраивает. Полагаю, мы принимаем ту любовь, к какой привыкли.

Напряжение в наших с ней отношениях достигло точки кипения после семейного ужина в доме тети Тео. Мы сидели перед телевизором и смотрели новости. Начался репортаж о двух женщинах, на которых напали по дороге домой из ночного клуба. У той, что давала интервью, был синяк под глазом и швы на нижней губе, а вторая по-прежнему находилась в больнице в критическом состоянии.

– Парочка грязных лесби, – пробормотала Джослин себе под нос.

Возможно, остальные ее не услышали. Возможно, только сделали вид. Во всяком случае, я не могла пропустить эти слова мимо ушей.

– Что вы сказали, Джослин?

– Ничего, – пробормотала она и приложилась к банке сидра.

Прошло несколько мгновений, репортаж закончился призывом всем свидетелям обратиться в полицию.

– По-моему, ужасно, что на этих женщин напали, – продолжила я, – как вы думаете?

– Господи, – фыркнула Джослин, – не я же на них напала!

Затем она осушила банку и отправилась в кухню за новой. Едва она вышла из комнаты, Тео бросил на меня укоризненный взгляд, как будто это я сказала нечто неправильное.

В тот вечер я осознала вот что: когда мать парня и его девушка не сходятся во мнениях, он всегда встанет на сторону первой. Тео привык к ее выходкам – как к битому пикселю на экране, который перестаешь замечать.

После произошедшего я не пыталась вывести Джослин на чистую воду. Я вела себя безукоризненно вежливо, не давая ей ни единого повода ко мне прицепиться. И ей приходилось отчаянно бороться за малейший шанс, как скалолазу на идеально гладкой стене. В конце концов, думала я, она зайдет слишком далеко, и Тео увидит то, что видела я. А до тех пор я буду проводить с ней как можно меньше времени, чтобы понизить вероятность столкновения.

До сих пор все шло гладко.

Вернувшись на следующий вечер домой после встречи с бабушкой, Тео пребывал в удивительно приподнятом настроении. Он болтал со мной, пока я готовила ужин, рассказывал о симпатичной отдельной комнате Августы в доме престарелых, о милом персонале и о том, как хорошо за ней ухаживают. Я испытала облегчение от того, что все обернулось к лучшему. А затем он объявил, что хочет переехать в ее опустевший дом.

– Да? – Моя рука с ложкой брокколи застыла в воздухе по пути из кастрюли в тарелку.

– Ага. Мама говорит, мы можем въезжать хоть сейчас.

Я была у его бабушки всего раз, на празднике по случаю ее девяностолетия. Она жила в огромном строении с четырьмя спальнями и гигантским садом. Вероятно, оно стоило немалых денег, однако там царил жуткий беспорядок. Дом буквально разваливался на части, и за последние десятилетия его разве что несколько раз мазнули кисточкой. Уйдет куча времени и денег на то, чтобы его расчистить, подлатать и вновь сделать пригодным для жизни, и даже тогда он все еще будет в двух шагах от дома Джослин, что, в сущности, беспокоило меня больше всего.

– Я думала, тебе здесь нравится, – сказала я.

– Нравится, – подтвердил Тео, – но за бабушкин дом мы будем платить вдвое меньше.

– Твоей матери?

– Ну да.

Даже стоя спиной к Тео, я чувствовала его смятение: он пришел радостный, жаждая поделиться хорошей новостью, и ждал, что я тоже обрадуюсь.

– То есть она будет нашей хозяйкой?

– Получается, что так.

Я передала ему тарелку и, сев за стол, начала есть, очень неспешно, чтобы выиграть время и выбрать подходящую линию поведения: все, связанное с его матерью, представляло собой гребаное минное поле, а на этот раз дело осложняли обостренные эмоции и финансовый вопрос.

– Ты уверен, что затея хорошая?

– Почему нет?

– Ну, твоя мама… – Я замолчала, понимая, что нельзя называть ее чокнутой, и перефразировала: – Боюсь, она не вполне осознает все трудности, связанные со сдачей жилья.

– Она не идиотка, – огрызнулся Тео.

– Разумеется, нет! Просто… ей придется отвечать за порядок в доме и чинить сломанное, и, возможно, тебе будет неловко просить об этом собственную мать. Я лишь предупреждаю, что могут возникнуть сложности.

– Бабушка жила там, и все было прекрасно.

– Ну, вообще-то, она часто жаловалась на холод, – напомнила я, – и ей не нужно было то, что нужно нам. Там нет душа. Нет вайфая. Нет кабельного. К тому же в доме полно ее вещей. И других вещей.

Когда почти тридцать лет назад Джослин съехала из дома детства, она оставила свою комнату нетронутой: с одеждой в шкафу и застеленной кроватью. Ее братья тоже все бросили, да и после смерти дедушки никто не разбирал его вещи. Я сильно сомневалась, что теперь, когда съехала Августа, Джослин со всем этим наконец разберется: она не могла разгрести завалы барахла даже в собственном доме, в котором целая спальня была забита старыми тряпками, игрушками и стопками пыльных пожелтевших газет. Эта комната, как и поведение хозяйки, была одной из тех очевидных проблем, которые мы словно бы не замечали.

– Ты ужасная пессимистка, – сказал Тео.

– Нет, я реалистка.

– Ну, с реалистической точки зрения пора перестать тратить деньги на аренду. Надо начинать откладывать, если мы хотим что-то купить.

– Ты хочешь купить жилье? – спросила я. Оглядываясь назад, я вижу, что именно тогда меня понесло не в ту степь.

– Когда-нибудь, да.

– Со мной?

– Разумеется, с тобой. – Он засмеялся.

– И что потом?

– То есть?

– Что будет потом?

– Ну, – начал Тео, – я вроде как думал, что мы проживем всю жизнь вместе. Если ты не против.

– Ох.

Полагаю, в любых отношениях однажды полагаешь, что вы вместе надолго. Не уверена, в какой именно момент мы с Тео сделали это предположение, но внезапно стало ясно, что оно было сделано.

– Ладно, – сказала я.

Я согласилась осмотреть дом. Не более. Однако каким-то образом один осмотр обернулся тремя, и не успела я оглянуться, как мы уже решали, куда поставить письменный стол. Воодушевление Тео было заразительно, и он обрисовал столь заманчивую картинку будущей жизни, что невольно воодушевилась и я: в свободной комнате можно оставлять гостей на ночевку, в гостиной устраивать званые ужины, а летними вечерами прохлаждаться в саду.

Разумеется, никуда не делся щекотливый вопрос: Джослин. Впрочем, Тео заверил меня, что все уладит, и на четвертом и последнем осмотре к нам присоединилась его мать. Тео озвучил ей список требований. Она побухтела по поводу парочки пунктов, но в итоге согласилась удовлетворить все наши просьбы, – включая вайфай и душ с электронагревателем, – и хотя не могла забрать из дома весь хлам, обещала упаковать все по коробкам и сложить в двух ненужных спальнях, чтобы они нам не мешали. Она казалась нехарактерно деловитой и сговорчивой – даже обняла меня при прощании, – и я вновь поймала себя на сомнениях: была ли она такой уж ужасной раньше, или я слишком остро реагировала?

В метро по дороге домой Тео сказал, что он обсудил с матерью вопрос об уважении нашей частной жизни.

– И как? – спросила я.

– Она немного расстроилась, – признался он. – Но я объяснил, что она может приходить в гости, только не когда ей заблагорассудится. Нужно предупреждать заранее.

– И?

– Она согласилась. Со всем. И обещала позвонить сегодня сантехнику по поводу душа. А завтра разобраться с вайфаем.

– Ого! – отозвалась я. – Возможно, я ее недооценила.

– Думаю, вы просто не сразу сошлись, – сказал Тео, впервые признавая напряжение между нами. – Приятно видеть, как вы теперь ладите.

Какое-то время раздавался лишь грохот поезда, затем Тео вновь заговорил.

– Послушай, я знаю, что многое на тебя взваливаю, – выпалил он. – Ты и так ради меня переехала в другую страну и только-только обустроилась на новом месте, а теперь я заставляю тебя опять переезжать. Знаю, дом не совсем то, о чем ты мечтала. И да, с мамой бывает нелегко. Но потерпи полтора года. За полтора года мы накопим достаточную сумму для депозита на наш собственный дом, и тогда ты сможешь уволиться с работы и посвятить себя писательству. Ведь именно об этом ты мечтаешь. А я хочу тебе помочь.

Он так тараторил, что я едва поспевала за его мыслью.

– Тео, все хорошо, – сказала я, положив руку ему на колено.

Он взял мою руку в свою и заглянул мне в глаза с такой искренностью, что я ждала, когда он поспешит развеять напряжение шуткой.

– Я хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю и ценю. Я люблю тебя так чертовски сильно, что… порой даже больно. Ужасно больно. При мысли, что я могу потерять тебя, кажется, будто кто-то давит на грудь. Ты способна меня уничтожить. Если захочешь. Прикончить к чертовой матери.

Он словно только сейчас это осознал, в данный момент.

– Иногда, – тихо сказала я, убирая волосы с его лица, – я люблю тебя так сильно, что хочется проломить тебе череп тупым предметом.

Он кивнул.

– Взаимно.

Мы оба откинулись на спинки сидений и с минуту молчали, пока поезд с шумом несся по туннелю. Когда мы выехали на поверхность, вагон залил дневной свет, и я повернулась к Тео.

– Полтора года, – сказала я, протягивая руку.

– Полтора года, – подтвердил он, пожимая ее.

В день переезда я стояла на пороге нашей пустой квартиры и рыдала. Никогда прежде мне не доводилось уезжать из дома, в котором хотелось остаться – чувство странное, как будто расстаешься с кем-то, кого все еще любишь.

Тео меня не торопил, однако снаружи нас ждал парень по имени Грегор с фургоном, забитым нашими вещами, и он брал почасовую плату. Прежде чем закрыть дверь в последний раз, Тео притянул меня к себе, и когда моя голова устроилась в ложбинке на его груди, заверил меня, что все будет хорошо. Также он держал мою руку всю дорогу до дома бабушки и даже взял на себя бремя поддерживать вежливую беседу с Грегором от моего имени, понимая, что мне не до болтовни.

Джослин ждала нас у входа. Она помогла Грегору задним ходом въехать на подъездную дорожку и сразу же принялась разгружать фургон. Я слышала, что она трудилась не покладая рук, подготавливая дом к нашему переезду, и мне не терпелось увидеть результаты ее трудов. Взяв у матери дубликаты ключей, Тео отпер дверь в наше новое жилище.

Войдя внутрь, я огляделась и почувствовала, как внутри все оборвалось: за месяц дом почти не изменился. Да, стало немного чище – кухню вымыли, а остальные комнаты пропылесосили, – но вещи бывших жильцов лежали на прежних местах. Куда ни падал взгляд, он натыкался на обломки чужой жизни: они покрывали все поверхности, вываливались из ящиков и шкафов. Дом был загроможден допотопной мебелью, наполовину изъеденной термитами, и хотя дверные косяки и плинтуса покрасили, нанятые Джослин халтурщики-мастера не зашкурили старую облупившуюся краску, а просто-напросто нанесли поверх нее новую. Они даже не потрудились отодвинуть мебель перед покраской; решишь что-нибудь переставить – обнаружишь сзади грязную стену.

Сосредоточиться не получалось. Мозг лихорадочно работал в поисках ответа: неужели я упустила какую-то информацию или что-то неправильно поняла? Чем же она занималась весь месяц?

Тео почувствовал мое смятение, положил руку мне на плечо и открыл было рот, но я его опередила.

– Отойду в туалет.

Мне требовалось побыть одной. Требовалось подумать.

Поднявшись наверх, я направилась прямиком к дальним спальням, куда должны были убрать весь хлам, и обнаружила в одной из них лишь небольшую башенку коробок: все, на что хватило Джослин. Старую кровать из комнаты Августы вынесли, чтобы освободить место для нашей собственной, но все прочие вещи лежали там же, где она их оставила, словно бабуля в любой момент может вернуться и ими воспользоваться. И в других комнатах по-прежнему хранились вещи давно покинувших их людей. Скорее усыпальница, нежели дом.

Мое дыхание стало учащаться. Руки похолодели и покрылись липким потом, а по спине поднималась горячая волна. Я так давно не испытывала ничего подобного, что одна лишь мысль о панической атаке могла швырнуть меня прямиком в ее объятия.

За моей спиной Тео взбежал по лестнице.

– Ты уже была в туалете? – спросил он встревоженно.

– Нет, а что?

– Прошу, не сердись.

– В чем дело?

– Она только сейчас мне сказала… – Не успел он закончить, как я бросилась в санузел.

В стене над ванной зияла дыра, в которой виднелись трубы.

– Где душ? – выдавила я из себя.

– Он еще не закончен.

– Да ладно! – не выдержала я.

– Не стоит злиться, – невозмутимо произнес Тео. И как ему удавалось сохранять спокойствие?

– Разве?

Мы вели диалог сердитым шепотом.

– Послушай, – начал Тео, – знаю, не все идеально…

– Не идеально?!

– Я тоже расстроен.

– Вот и хорошо, – сказала я, – есть от чего. Это чертовски расстраивает.

– Мы со всем разберемся. Обещаю. Но сейчас надо разгрузить фургон.

– Нет уж.

Я опустилась на край ванны, отчасти в знак протеста, отчасти потому что боялась грохнуться в обморок.

– Ангел, прошу…

– Не смей ко мне подлизываться!

– Ладно. – Тео присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Дыши. Прошу. Просто дыши.

Он начал глубоко дышать, словно напоминая мне, как это делается, и я заглядывала ему в глаза, пока наше дыхание не синхронизировалось.

– Вот, – произнес он очень нежно. – Хорошо. Очень хорошо.

Я молча кивнула.

– Так, я понимаю твое недовольство. И все же сейчас нам нужно занести коробки.

Мои глаза округлились, но он продолжил прежде, чем я успела заговорить.

– Не обязательно их распаковывать. Понимаешь, пошел дождь, и грузчикам надо уезжать. Так что давай все занесем, а потом решим, что делать. Вместе.

Разумно. Как бы мне ни хотелось сказать Джослин, чтобы она засунула эту гребаную усыпальницу себе в задницу, и свалить отсюда навсегда, план Тео был несколько более разумным.

Когда мы занесли все коробки, Тео усадил Джослин в гостиной и спросил, почему она солгала нам о том, что дом готов к заезду.

– Я же сказала, Теодор, душ установят через пару недель, – ответила она. – Этот парень взял деньги и пропал с концами.

И где она находит таких горе-мастеров?

– Ладно, – Тео начал потирать виски кончиками пальцев, – но проблема не только в душе, ты же понимаешь?

– В каком смысле? – спросила она с невинным видом – прямо гребаный агнец божий!

– В том смысле, что нам некуда положить наши вещи, мама. Дом забит до отказа. А вот это все куда?

Он обвел рукой комнату, указывая на десятки коробок. На кухне и в коридоре стояло еще больше.

– Откуда мне было знать, что у вас столько вещей? – возмущенно воскликнула она.

Тео посмотрел на меня. Я молчала. Прикусила язык в прямом и переносном смыслах.

– Естественно, у нас много вещей, – сказал он матери. – У нас была общая квартира. С кучей вещей. И, как правило, люди перевозят свои вещи, когда переезжают.

– Не умничай тут.

– Я не умничаю.

– Мне не нравится твой тон!

Тео глубоко вздохнул, прежде чем ответить. Поразительно, как ему удавалось оставаться спокойным: уже второй раз за день он вынужден сохранять хладнокровие ради эмоциональной женщины, и хотя в глубине души я считала свою злость вполне оправданной, при виде того, как ему приходится утихомиривать мать, я устыдилась недавней вспышки. В конце концов, в происходящем нет его вины.

– Мама, – продолжил он, – все довольно просто. Ты сказала, что подготовишь дом к нашему переезду. Сказала, что уберешь все вещи. И ты этого не сделала.

На ее глаза навернулись слезы. Я их заметила. Тео тоже.

– Ничего страшного, – поспешил сказать он. – Никто на тебя не сердится. Нам просто нужно решить, как со всем разобраться. Иначе, вероятно, придется искать другое место.

Вот оно. Наш единственный рычаг давления. Джослин моментально выпрямилась, ее взгляд впился в лицо сына. Она походила на ребенка, который испугался возможного наказания.

– Зачем ты так, Теодор? – укорила она сына, слезы уже полились у нее из глаз. – Ведь я старалась. Просто не справилась со всем одна. На прошлой неделе отвалился желоб, и я не знала, что делать.

– Черт побери, – пробормотал Тео.

Отчасти мне хотелось кинуться к ней и начать утешать. Однако гораздо больше мне хотелось схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть.

У нее из носа уже текли сопли. Я отвернулась.

– Почему же ты не попросила о помощи? – вопрошал Тео. – Почему сказала мне, что все готово, если ничего не готово?

– Не знаю, – прорыдала она, вытирая нос рукавом. – Прости.

После этого с ней стало невозможно разговаривать. Она была безутешна. И хотя пострадавшей стороной являлись мы, успокаивали именно ее.

В конце концов Тео отвел ее домой. Когда он вернулся, я сидела на полу, уставившись на коробки. Я сочувствовала ему, угодившему между молотом и наковальней, и лишь поэтому не сказала: «Я же говорила!» А еще потому, что слишком устала для ссор. Тео встал в дверном проеме и посмотрел на меня сверху вниз.

– Проголодалась?

– Не очень.

– Надо поесть.

– Ладно.

– Пиццу?

– Ага.

Мы заказали пиццу и молча ее съели. Затем перетащили в гостиную наш матрас, я отыскала коробку с постельным бельем и приготовила нам ложе. Тео почти сразу отключился. Я же не спала полночи.

К тому времени, когда он проснулся в девять утра, я три часа как убиралась в спальне Августы. Шкафы и ящики опустели, а поверхности очистились, остался лишь толстый слой пыли и клочки чистого дерева тут и там в форме только что убранных предметов: расчески, шкатулки для драгоценностей, фарфорового горшка с давно почившим растением. Снизу послышалось шарканье, шелест вскрываемых коробок, затем раздался блаженный звук закипающего чайника и звон ложки о керамику. Когда Тео поднялся с двумя чашками чая, я с благодарностью взяла свою, и мы сели на подоконник, потягивая согревающую жидкость.

– Чай отдает Темзой, – сказала я.

– По мне чай как чай. – Он пожал плечами, а затем проговорил: – Я думал, ты не захочешь остаться.

– Я и не хочу. Но вчера ночью я несколько часов искала квартиру и ничего по сходной цене не нашла.

Когда я поднесла кружку ко рту, Тео заметил импровизированную повязку на моем указательном пальце: я вытирала пыль с полки, когда отломанный кусок дерева вонзился в мясо. Я вытащила все, что смогла, но под кожей наверняка еще что-то оставалось.

– Что произошло?

– Просто заноза.

Он кивнул, затем огляделся.

– Ты хорошо поработала. Я перенесу эти коробки в другую комнату, а потом помогу закончить уборку.

– Нет, – сказала я.

– Нет?

– Нет. Ты пойдешь к матери и возьмешь номера всех тех, кого она наняла для установки душа, или починки желоба, или настройки вайфая или всего того, что нужно сделать. А затем ты разберешься с ними сам.

– Хорошо, начальник, – сказал Тео с улыбкой. – А ты что будешь делать?

– Я буду убирать дом.

– Одна?

– Нет. Утром я позвонила маме. Она выехала в аэропорт еще до того, как мы закончили разговор. Так что она скоро приедет. Майя с Дарреном тоже в пути.

Тео уставился на меня круглыми глазами, и я не могла понять, зол он или благодарен. Вероятно, ему стыдно, что все увидят дом в таком состоянии или узнают о поведении его матери. В любом случае переживет: мне нужно подкрепление.

– Что я скажу маме? – спросил он.

– Мне все равно, что ты ей скажешь. Просто держи ее от меня подальше.

Майя привезла два огромных пакета, набитых чистящими средствами и тряпками. Чуть позже приехала мама с чемоданчиком, в котором лежала только удобная рабочая одежда и пара сверхпрочных резиновых перчаток. Майя всех обеспечила перчатками, но мама предпочла свои собственные. Эти двое сразу же поладили.

Мы трудились все выходные, и к вечеру воскресенья дом изменился до неузнаваемости: хлам уложили в коробки, которые убрали в гараж, Даррен докрасил плинтуса, я развесила наши картины в рамках, старую комнату Джослин превратили в уютную спальню для гостей, а комната Августы теперь стала нашей собственной. Я специально оставила фотографии семьи Тео, висящие по всему дому, а также всякие дорогие сердцу вещицы, вроде сервизов бабушки или кожаного кресла дедушки. Это кресло по-прежнему стояло в углу оранжереи, на любимом месте Джима, рядом с бюро из красного дерева с его записными книжками и древними журналами по садоводству. Помню, как я сидела на полу и, просматривая статью пятидесятилетней давности о нарциссах, решила зимой их высадить, чтобы весной зацвели. И с улыбкой поймала себя на том, что строю планы.

Выходные были подытожены поздним воскресным обедом, который Тео приготовил в знак благодарности, и когда мы впятером сели за стол, я поняла: наши старания не только восстановили дом физически, но и заполнили его ощущением домашнего уюта – такого, который создается не самим местом, а людьми в нем.

В понедельник утром мы с Тео отправились на работу и оставили мою маму отдыхать дома. Около трех она позвонила мне и первым делом сказала: «Все в порядке», что не предвещало ничего хорошего.

– Джослин пришла. И немного взбесилась.

– Из-за чего? – спросила я, искренне полагавшая, что Джослин придет в восторг от перемен в доме.

– Ой, не знаю, милая, она говорит нечто бессвязное. И, кажется, сильно навеселе.

– Господи Иисусе, – выдохнула я. – У тебя все в порядке?

– Ага. Просто огорошена, если честно.

Если даже моя собственная мама, которую мы часто называем Мерил Стрип из-за того, какие она умеет закатывать спектакли, огорошена выступлением Джослин, должно быть, та действительно слетела с катушек.

– Где она сейчас? – спросила я.

– Наверху. Роется в коробках. Твердит, что ее обокрали. Я сказала, что они все там, в целости и сохранности, но она не верит.

– Так. Я уже еду.

Наши матери встретились впервые, и меня охватил ужас. Я собиралась сразу же позвонить Тео, но, прежде чем успела набрать его номер, увидела, как он стремительно приближается к моему столу с быстро багровеющим лицом.

– Только что звонила мама, – сказал он.

– Ага, моя тоже.

К тому времени, как мы добрались домой, Джослин составила список всех вещей, которые, по ее мнению, были украдены. Чтобы развеять ее опасения, нам пришлось вытряхнуть все коробки, пока не отыскался каждый предмет. Разумеется, таким образом она лишь хотела вернуть контроль над нами, но мы не стали возражать. Затем она принялась нервно кружить по дому, молча подыскивая новую цель для нападок и то и дело бормоча себе под нос: «Все не так».

– Мы вернем все на место, когда съедем, – сказала я. – Это только временно.

Джослин смерила меня скептическим взглядом с ног до головы.

– Ты!.. Тебе обязательно надо было все менять?

– Мама, – вмешался Тео, – она не виновата. Я думал, тебе понравится, что в доме навели порядок.

– Она тебе не подходит, Теодор.

– Хватит! – отрезал Тео.

Но Джослин его не слушала, она уставилась на картины, которые я повесила.

– Я не разрешала это вешать. Сними их немедленно!

– Нет, – возразил Тео.

– Сними их! – закричала она.

– Лучше иди домой, мама. Я не могу разговаривать с тобой, когда ты в таком состоянии.

Без предупреждения Джослин кинулась к картине, чтобы ее снять, и оттолкнула вставшего на пути Тео. Он отступил и ударился ногой о стол.

– Я СКАЗАЛ, ИДИ ДОМОЙ! – заорал Тео.

– Я ДОМА! – взревела она, подобно капризному ребенку.

– Если ты не уйдешь, прямо сейчас, то уйду я. И никогда не вернусь.

И вот опять: страх потерять сына – единственное, что держало Джослин в узде. И пусть шантаж – в корне ненормальная тактика, она работала. Джослин отправилась домой, а на следующий день, когда Тео ее навестил, принялась рассыпаться в извинениях за свое поведение. Тео сказал, что мы останемся – мы слишком много трудились над домом, чтобы теперь уехать, – но пригрозил расторгнуть наше соглашение, если подобное повторится.

После произошедшего Джослин не лезла на рожон, и несколько месяцев в доме царил относительный мир. Наконец установили душ, а зияющую дыру в ванной заложили плиткой. Одна за другой проблемы решались, хотя постоянно возникали новые. Джослин велела нам самим за все платить, а потом выставить ей счет, на что мы согласились. Медленно, но верно мы обживались на новом месте.

Я оказалась права насчет занозы: через несколько недель после происшествия я по-прежнему чувствовала под кожей нечто инородное. Я перепробовала практически все народные средства, чтобы это вытащить: ковырялась в пальце иглой и пинцетом, обматывала его скотчем, который через полчаса отрывала, даже замачивала палец в соде. Ничего не помогало, заноза вошла глубоко. Я собиралась записаться к врачу, но все никак руки не доходили, пока палец не распух и не начал гноиться и Тео не потащил меня в больницу силком.

Мы прождали в травмпункте несколько часов – очевидно, моя проблема была не критической, – наконец меня отвели в маленькую смотровую, где врач разрезала мне палец и вытащила сантиметровую занозу.

– Поздравляю, – сухо сказала она, – у вас кусок дерева.

Она подняла его пинцетом, и мы наклонились, чтобы получше рассмотреть.

– Мать вашу, – выдохнула я и тут же поспешила извиниться за ругательство.

Врач только рассмеялась.

– Ничего, слыхали и похуже.

Она зашила палец и отправила меня домой с рецептом на антибиотики от инфекции и маленькой пробиркой с моей занозой, все еще покрытой кровью. Тео чуть не вырвало при виде нее.

С наступлением лета мы скосили все сорняки и заросли в саду и организовали себе маленький райский уголок. По выходным я сидела во внутреннем дворике и писала, а Тео, уютно устроившись в старом дедушкином кресле, читал газету от корки до корки. Иногда по вечерам мы приглашали друзей: ели, пили, играли в игры и вдыхали ароматный вечерний воздух. Какое-то время жизнь казалась почти нормальной.

Однако зима принесла с собой целый ворох новых проблем: трубы перемерзли и лопнули, требовалось перекопать сад, чтобы до них добраться. Вот только земля тоже перемерзла, и несколько недель мы просто ждали. Оконные рамы деформировались от времени, создавая огромные зазоры между деревом и стеклом, поэтому даже с раскаленными батареями дом никогда хорошо не прогревался. Было так холодно, что лежа ночью в постели я видела собственное дыхание. Я завесила все окна плотными шторами и залепила щели изоляционной лентой, но этого все равно было недостаточно.

Тео обратился к матери по поводу всех проблем, однако она вернулась к старому и отказывалась менять в доме что-либо еще. Я пыталась не вмешиваться и все-таки порой пилила Тео, требуя навести порядок, после чего он принимался пилить Джослин, та бросалась в слезы, ему приходилось ее утешать, и никакие дела не делались. Через какое-то время я вновь начинала пилить Тео, и все повторялось по новой, и опять, и опять, пока он не разозлился на нас обеих в равной степени.

Все чаще и чаще Джослин заявлялась без приглашения, пропахшая выпивкой и под каким-нибудь дурацким предлогом вроде просьбы одолжить пылесос или для того, чтобы вернуть блюдо для запекания. Однажды мы пришли домой и обнаружили ее на кухне. Она заявила, что видела, как в дом пытался проникнуть грабитель.

– Почему вы не вызвали полицию? – спросила я.

– Они бы не успели вовремя, – ответила Джослин.

Тео видел, что мать лжет, и все же чувствовал себя виноватым: она сменила тактику, как только поняла, что ее истерики ни к чему не приводят, и начала изображать своеобразную приторную покорность. Этот метод эмоциональной манипуляции, пусть и очевидный, на Тео действовал безотказно, и вскоре я поняла, что его злость на меня растет. В конце концов, если Джослин жертва, то кто-то должен быть злодеем. Наши отношения начали трещать по швам.

Я поймала себя на мысли о прошлом Рождестве: насколько же тогда все было идеально и умиротворенно. Я предложила Тео повторить празднование с друзьями, прекрасно, впрочем, осознавая, что былое волшебство воссоздать не получится. Уж очень хотелось напомнить Тео, как хорошо нам было и как хорошо может быть. Перво-наперво мы пригласили Майю и Даррена, затем Тео позвал Айзека, не подозревая, что я уже позвала Тринни и ее нового парня, поэтому во избежание неловкости мы пригласили еще парочку людей. И не успели мы оглянуться, как наш вечер с друзьями перерос в полноценную вечеринку.

Накануне мы нарядили елку и развесили повсюду украшения, а в день вечеринки испекли несколько подносов сладких пирожков и имбирного печенья. Я выложила угощения горкой на серебряные тарелки и посыпала сахарной пудрой, затем мы принялись за огромную кастрюлю глинтвейна. Дом выглядел и пах божественно. Мы с Тео вместе одевались в спальне, танцуя под рождественскую музыку, и к приходу первых гостей превратились в себя прежних.

– Какая красотища! – взвизгнула Тринни, снимая пальто. Ее парень Флобер согласно закивал.

Чуть позже прибыли Даррен с Майей, за ними последовали друзья с работы, затем несколько приятелей Тео с универа, включая Джемму – интересно, кто ее-то пригласил? Айзек заявился с опозданием, пьяный и без прекрасной молодой модели под рукой. Затем пришли мои друзья с писательских курсов. Все они принесли по бутылочке красного вина для глинтвейна, чему я весьма обрадовалась, поскольку наше уже заканчивалось.

Мы с Тео кружили по комнате, представляя гостей друг другу – было отрадно наблюдать за тем, как общаются люди из разных компаний, – и время от времени раздавали еду и разливали по бокалам напитки. Я заметила, что Тео выглядит немного напряженным, но каждый раз, когда пыталась с ним заговорить, одного из нас отвлекали. В какой-то момент я увидела его в саду, беседующего с Джеммой, которая над чем-то хохотала. Она игриво толкнула его в грудь и не убрала руку. Айзек заметил мой взгляд.

– Знаешь, раньше они спали! – прокричал он мне прямо на ухо.

– Я в курсе, спасибо.

– Очевидно, лучший секс в его жизни, – доба– вил он.

– Она также…

– Чокнутая стерва? – прервал Айзек. – Ага, все они такие, когда уже не нужны.

Я открыла рот и не сумела подобрать слов для ответа. Айзек выставил перед собой ладони и пожал плечами.

– Что вижу, то и говорю.

Я развернулась, чтобы уйти, и столкнулась с Тринни. Она заметила мой расстроенный вид и спросила:

– В чем дело? – Затем увидела Тео с Джеммой в саду, и Айзека у меня за спиной, после чего сложила два и два. – Что ты ей сказал? – требовательно спросила она. Несмотря на хрупкую комплекцию Тринни, ее голос звучит мощно. На нас даже начали оборачиваться.

– Сбросил парочку бомб правды, – ответил Айзек с омерзительной ухмылкой.

– Ты жалок!

– Эй, не я встречаюсь с крошечным фокусником!

Справедливости ради стоит отметить, что Флобер довольно невысокого роста и на вечеринку пришел в бордовом костюме с блестками. Ну и зовут его Флобер. Тем не менее он производил впечатление славного парня.

– А ты вообще ни с кем не встречаешься! – Тринни шагнула к Айзеку и злобно уставилась ему прямо в глаза. – Запрыгиваешь на все, что движется, и заявляешь, будто только этого и хочешь. Ты никого не любишь. И никто не любит тебя. Ты просто посмешище, Айзек. И это даже не смешно, а просто грустно.

В комнате повисла тишина, никто не шелохнулся. Айзек шагнул к Тринни, приблизившись к ней почти вплотную. Рядом со мной возник Тео.

– Все хорошо? – спросил он.

Айзек, ни на кого не глядя, вылетел из дома, хлопнув дверью.

Тео увел нас с Тринни на кухню для прояснения ситуации. Наш рассказ о поведении Айзека его потряс, однако только его: мы были взбешены, но не удивлены. Позже Тео отозвал меня в сторонку и заверил, что Джемма его совсем не интересует.

– Она мне мозг выносит к чертям собачьим. Не зря же мы никогда по-настоящему не встречались.

– Полагаю.

Я все еще сомневалась. Айзеку удалось запудрить мне мозги.

– Один ее смех может свести с ума кого угодно, – добавил Тео, и я улыбнулась. – Будто пулемет тарахтит.

Минут через двадцать я вышла на улицу, чтобы выкинуть пакет с пустыми бутылками в мусорку у дороги, и наткнулась на стоящего в одиночестве Айзека.

– Я думала, ты ушел, – сказала я.

– Прости, что разочаровал, – усмехнулся он, сердито вытирая лицо тыльной стороной ладони. Плакал?..

Я прислонилась к стене дома рядом с ним.

– Почему ты так сильно меня ненавидишь? – полюбопытствовала я. – Или это как в фильме «Реальная любовь»? И однажды ты заявишься ко мне со стопкой табличек и скажешь, что я само совершенство?

Айзек фыркнул.

– И на всех твоих видео на телефоне крупным планом изображена я? – продолжала я.

– Прошу, замолкни.

– Тогда в чем дело? Ты злишься, что я украла твоего друга?

Айзек промолчал.

– Злишься, что украла твоего напарника по пикапу?

По-прежнему тишина в ответ. Он просто пялился на меня со скучающим видом.

– Ты втайне влюблен в Тео! – воскликнула я, и Айзек закатил глаза. – Знаешь, если так, то ничего страшного.

– Твою ж мать! – рявкнул он. – Я не гей.

– Слушай, я понимаю, ты расстроен из-за Тринни… – начала я, и при упоминании ее имени на его лице промелькнула вина. Внезапно меня осенило. – О боже, ты все еще ее любишь!

– И что? – сказал он так быстро и колюче, что я едва не рассмеялась.

– Тогда почему бросил?

Он пожал плечами.

– Молодец! – похвалила я. – Так каков план? Будешь вести себя с ней как придурок, пока она снова тебя не полюбит?

– Она никогда меня не любила.

– Как странно, и почему? – съязвила я. Он просто уставился в землю. – Извини.

– Тебе разве не нужно вернуться на вечеринку? – спросил Айзек, не поднимая головы.

– Ага, – ответила я и шагнула к двери. – Поэтому ты не привел сегодня девушку, да? – бросила я через плечо. – Надеялся, что Тринни придет одна?

Айзек посмотрел на меня, и я увидела в его взгляде столько искренности и ранимости, сколько никак не ожидала. В нем также проглядывал страх – настоящий, неприкрытый страх, и я вспомнила глаза Джослин, когда Тео угрожал съехать.

Тео однажды рассказал, что когда ему впервые предложили работу в Дублине – хорошо оплачиваемую должность бухгалтера в крупной компании, – Джослин презрительно сморщилась и советовала подождать чего-нибудь получше. Однако в то время разгорался экономический кризис, Тео уже почти год как окончил университет и все еще не мог никуда устроиться, поэтому, несмотря на совет матери, согласился на предложение. Она отказалась провожать его в аэропорт, сославшись на какие-то дела, а потом постоянно ему названивала – обычно поздно ночью и подшофе, – чтобы поплакаться о том, как ей одиноко. Такие разговоры полностью выбивали Тео из колеи, и я всеми силами пыталась его уверить, что он не виноват в состоянии матери.

Внезапно я осознала, что Джослин, как и в случае с той должностью, видит во мне не возможности для Тео процветать и быть счастливым, а видит нечто, угрожающее отнять у нее сына. При нашей первой встрече я была просто девушкой, с которой он встречался и которая пока не представляет опасности, но едва я переехала к нему в Лондон…

Айзек вел себя точно так же. Они оба мешали дорогим себе людям жить своей жизнью из страха быть брошенными, а когда подобная тактика не срабатывала, устраивали истерики, отчаянно желая добиться хоть какого-то внимания. Мне вдруг стало ужасно жаль их обоих.

– Не хочешь вернуться со мной в дом? – предложила я Айзеку. – И помириться с Тринни? Пусть у нее уже кто-то есть, вы еще можете дружить. То же самое касается и Тео.

– Ага, позже зайду, – ответил Айзек, но я понимала, что не зайдет.

Мы с Тео прибирались после вечеринки, когда я рассказала ему о разговоре с Айзеком и своем озарении по поводу него и Джослин.

– По-твоему, для мамы лучше, чтобы я был несчастлив с ней, чем счастлив без нее? – возму– тился он.

– Я не так сказала, – поправила я. – Просто теперь я понимаю ее лучше. Она напугана.

Тео призадумался над моими словами, затем плюхнулся на диван. Я заметила, что потираю место на пальце, где была заноза и где, как мне казалось, по-прежнему что-то осталось, прямо под кожей – теперь я так делала всякий раз, когда нервничала.

– Я боялся, что она сегодня придет, – признался наконец Тео и посмотрел на меня в ожидании моей реакции. Я села рядом и взяла его за руку. – Ведь это ненормально, да?

– Вряд ли меня можно назвать экспертом в области нормальных отношений между родителями и детьми.

Мы сидели в тишине, пока он теребил рукав рубашки, как ребенок. Мне редко доводилось видеть Тео с этой стороны, поэтому возникло желание заключить его в крепкие объятия и защитить от всего мира.

Наконец Тео заговорил вновь, задумчиво и серьезно:

– Ненормально бояться, что собственная мать решит зайти к тебе в гости, да?

– Да, милый, ненормально, – согласилась я.

Прошло еще несколько мгновений, прежде чем он опять подал голос:

– Нам нужно переезжать, да?

Я кивнула.

На поиски новой квартиры ушло почти два месяца. Она милая. Правда, не сравнится с нашей первой. Конечно, я не сказала Тео об этом прямо, но он наверняка угадал мои мысли.

Наше финансовое положение стало хуже, чем до переезда в дом: сэкономленные за прошедший год деньги за аренду почти все ушли на отопление зимой, и Джослин отказывается возвращать затраты на ремонт дома, поскольку мы уехали до истечения срока воображаемого договора. Ну и непонятно, каких трудов ей будет стоит привести дом в прежнее состояние. Мы предложили сделать все сами, но она вновь отказалась. Сказала, что нам нельзя доверять.

В довершение ко всему, из-за протечки в крыше пострадал диван, и нам пришлось раскошелиться на новый. Учитывая все это, плюс расходы на поиски нового места и очередной переезд, мы потеряли около двух тысяч фунтов. Я стараюсь не слишком много думать о деньгах, иначе возникает непреодолимое желание разрыдаться.

Впрочем, меня поддерживают Майя, мама и сестра Уна. А на прошлой неделе я даже ходила выпить кофе с Тринни и почти час плакалась ей в жилетку.

Тео не хочет обсуждать эту тему. Во всяком случае, со мной. Даррен говорит, что и с ним не говорит. Он также ни словом не обмолвился ни о доме, ни о деньгах, ни о матери, которую теперь почти перестал навещать. Когда она таки звонит, рыдая в трубку, ему требуется еще больше времени на то, чтобы прийти в себя. Мне становится все сложнее и сложнее выгребать его из-под завала ее проблем.

Тео стал больше работать и находит все новые способы отвлечься: в основном, бегает – занятие, полагаю, полезное, но теперь мы реже видимся. Оставалось надеяться, что он скоро преодолеет свою темную полосу и перестанет искать, чем заполнить каждую свободную минуту. И, дай бог, вновь начнет говорить со мной. Мы всегда могли поболтать обо всем на свете, а сейчас общаемся словно из-под палки.

В последние недели островком стабильности для меня является только писательство – единственное время, когда я чувствую себя в безопасности и у руля. Я с нетерпением жду наших еженедельных занятий. Истории льются из меня рекой, я едва поспеваю подставлять ведро. Иной раз я просыпаюсь посреди ночи и кидаюсь строчить. Порой за процессом меня застает солнце, и разум со скрипом возвращается в реальный мир, проведя так много времени в том, который только что родился. Думаю, там я счастливее.

Майя с Дарреном недавно съехались; по вполне понятным причинам мы теперь нечасто собираемся вчетвером. Мы с Тео были такими же, когда стали жить вместе и обустраивались в нашем гнездышке, подобно молодоженам. Я часто думаю о нашей первой квартире – о том, какими мы тогда были, какими стали сейчас, и, хотя с виду все по-прежнему, я чувствую в глубине нечто инородное – нечто, разъедающее наши отношения изнутри.