На дворе май, а ночи уже по-летнему липкие. Мне не спится.

В квартире духота; такое впечатление, что даже мебель потеет. Я прислоняюсь плечом к кухонному шкафу, и на дереве остается влажное пятно. Вставая с дивана, приходится отлеплять свои бедра от кожаной обивки. Мне не нравятся кожаные диваны – летом на них жарко, зимой холодно, и каждый раз, когда садишься, они громко и некрасиво скрипят, – но Тео хотелось непременно такой, а мне хотелось ему угодить.

Мы переехали в новую квартиру на втором этаже ветхого дома в Марилебон[14]. Из-за отчаянного желания поскорее найти жилье я проглядела далеко не идеальные особенности квартиры – такие, как свет без выключателя, выключатель без света и бойлер, который живет своей жизнью, нисколько с нами не считаясь. Видимо, здравый смысл затмила близость к станции метро, мраморный камин и светлая просторная гостиная с огромными створчатыми окнами. Однако то, что вначале казалось причудливым и очаровательным, быстро стало раздражать.

Помимо всего прочего, похоже, в доме водятся мыши.

В весеннее время каждый божий день с раннего утра примерно до пяти часов солнце палит через большие окна, а затем сосредотачивает свои усилия на спальне, пока духоту не прогоняет неизбежный вечерний туман. Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, в лицо ударяет поток горячего лавандового воздуха. Вместо того чтобы плавать над мебелью, как и положено приличному воздуху, он словно сидит на ней. И на мне.

Лаванде полагалось помочь мне заснуть: по словам Майи, несколько капель эфирного масла на подушке излечат бессонницу. Вместо этого последние четыре ночи я провела, вертя подушку так и сяк, поворачивая голову из стороны в сторону в попытке отыскать не загрязненное местечко.

Отправляю подруге сообщение: «Возьмите одну подушку. Замаринуйте в лаванде. Запекайте в предварительно разогретой спальне на максимальной мощности в течение двух недель. Вернитесь домой. Войдите в спальню. Упадите в обморок».

Она отвечает фотографией своего лица с глупой рожицей – извиняется.

Я ее мягко посылаю.

Она отправляет мне другую фотографию: они с Дарреном лежат на залитом солнцем пляже и потягивают коктейли ядреного желтого цвета.

Я называю ее сволотой и велю поскорее возвращаться домой. Она отвечает, что тоже по мне соскучилась.

Тео на конференции в Лас-Вегасе. Каждый год компания, в которой мы оба работаем, предпринимает экстравагантную, безумно дорогостоящую попытку отвлечь сотрудников от паршивой реальности существования в офисной клетке, и этот год ничем не отличается от прочих: более двух тысяч работников из шести разных офисов отправили в Вегас на недельный алкотур, замаскированный под «тимбилдинг». Тео ушам своим не поверил, когда я сказала, что никуда не поеду.

– Я лучше отгрызу себе ногу, – заявила я.

Он рассмеялся и заявил, что я преувеличиваю.

– Ну, во всяком случае, – продолжала я, – ничего я не потеряю в жизни, если не позавтракаю за шведским столом, слушая быдловатые шуточки коллег мужского пола, которые только что вернулись из стриптиз-клуба.

Мы смотрели по телевизору рекламу без звука, ожидая начала «Игры престолов».

– А если я пойду в стриптиз-клуб? – спросил Тео. Он не привык выказывать бунт, поэтому вопрос прозвучал скорее упрямо и немного жалко.

– Как пожелаешь, милый. Просто не забывай, что ни одна из стриптизерш в детстве не мечтала однажды станцевать голышом перед тобой и твоими придурочными приятелями. У большинства нет иного выбора.

– Господи! – бросил он и отправился на кухню за чаем, который там заваривался. Я обернулась и посмотрела на него через спинку дивана.

– Что?

– О, ты еще здесь? – Тео изобразил удивление. – Я думал, ты убежала обламывать кайф кому-то еще.

Я надула губы и положила подбородок на руки со смущенным видом, затем заговорила детским голоском, который он терпеть не может:

– Пласти, дологой. Навелняка эти милые тетеньки на самом деле богачки, которые разрешают пьяным мужланам себя лапать, плосто потому что им это тяк нлявится!

Помешивая чай, Тео пытался подавить улыбку.

– Чертова феминистка, – проворчал он, и я рассмеялась.

– Ты ведь знаешь, что это вовсе не оскорбление?

– Ну а вот раньше было! – воскликнул он с притворным возмущением. – Раньше, когда мужики были мужиками, а стриптизерши были… пустым местом. А потом заявились такие, как вы, и начали их… очеловечивать, видишь ли!

– Пойдем смотреть со мной «Игру престолов». Если повезет, покажут сиськи!

– Ну ладно. – Тео вернулся на диван и протянул мне мою кружку чая. – Специально налил тебе слишком много молока.

Пару минут спустя, когда на экране обезглавливали какого-то бедолагу, Тео вдруг объявил, что однажды ходил в стриптиз-клуб и ему совсем не понравилось.

Я оценила оливковую ветвь перемирия, однако Тео не понимает: мои претензии к Лас-Вегасу не ограничиваются пресловутыми стриптиз-клубами. Меня коробит нечто в искусственной природе Вегаса, как будто в любой момент может треснуть фасад и я окажусь лицом к лицу с тем, что за ним скрывается. То же самое мне не нравится и в Диснейленде, куда я ходила несколько раз и с каждым посещением ненавидела его все больше. Мне просто-напросто противны места или мероприятия, где полагается чувствовать себя определенным образом: к ним относятся и Рождество, и Новый год, и День святого Валентина. Насколько мне известно, незадачливые актеры в аляповатых костюмах, бутылки воды по цене бутылки вина и замок из полистирола не создают волшебства. Я почувствую волшебство, только когда действительно произойдет чертово чудо, и ни минутой раньше!

Начальник предложил мне неделю «поработать из дома», прекрасно осознавая, что мне будет нечем заняться, пока вся компания на помпезной попойке. Поэтому я решила использовать освободившееся время для написания нового рассказа. Недавно на курсах писательского мастерства я перешла со среднего уровня к продвинутому, и широта таланта моих новых собратьев по перу меня несколько расшатывает: их работы одновременно подталкивают меня к развитию и к тому, чтобы просто опустить руки, поскольку в сравнении с ними я выгляжу посредственностью.

В группе есть другая ирландская девушка. Морин. Она живет в Лондоне уже шесть лет, и ее рассказы опубликованы в нескольких журналах. Когда мы сдаем наши задания, я первым делом читаю ее, обычно в автобусе по дороге домой. Последний раз она написала душераздирающее эссе о материнстве.

У нас скоро намечается публичное чтение, когда наши друзья и родственники пьют дешевое вино и угощаются порезанным на кубики сыром с одноразовых тарелок, пока преподаватель Омар, суровый на вид лысый мужчина с внушительной козлиной бородкой, официозно нас представляет, а затем мы с моими двенадцатью товарищами читаем свои рассказы очень серьезным писательским голосом, предназначенным исключительно для очень серьезных писательских мероприятий. Я вовсе не жду, что моя история станет лучшей – лучшей станет история Морин, – но мне отчаянно не хочется угодить в худшие.

Я спросила Омара, нужно ли нам сосредоточиться на определенной теме, и он посоветовал писать «о том, что не дает заснуть ночами». Эта формулировка показалось мне невероятно глубокомысленной; впрочем, вообще все, сказанное Омаром, кажется мне невероятно глубокомысленным. Полагаю, дело в бороде.

Омар считает меня невыносимой.

– Ты невыносима, – заявил он в прошлый вторник перед всей группой, обрывая маленькую остроносую женщину по имени Памела, которая высказывалась о моем последнем произведении. Омар восседал во главе большого деревянного стола, вокруг которого собралась ученики, и постепенно сжимал губы в плотную полоску.

Повисла тишина.

Памела бросила на Омара такой взгляд, каким обычно смотрят на дорогу, прежде чем перейти. Затем, решив, что опасности нет, она продолжила свой отзыв:

– Итак, к концу меня увлекло…

– Все ваши рассказы так многообещающе начинаются, – заговорил Омар, повернувшись ко мне, – но вот концовки…

Он провел ладонью по лицу с таким видом, будто одна мысль о моих концовках причиняет ему физические страдания.

Группа с серьезным видом закивала.

– Они такие… чертовски… – Омар, по-видимому, не находил достаточно резкого эпитета.

– Неплохие, – подсказала Морин с сочувственной гримасой на лице.

– Точно! – воскликнул Омар, выразительно указывая на нее карандашом. – Именно! Неплохие! – повторил он.

По помещению эхом раздались нестройные «угу», в то время как Омар вперил в меня немигающий взгляд. Я прождала объяснения весьма неловкое количество времени, прежде чем наконец заговорить.

– Концовки даются мне с трудом, – призналась я.

– Хорошо, что ты сама понимаешь, – одобрительно кивнул Омар.

Затем мы перешли к рассказу Эдгара о грибе, найденном им на прошлой неделе рядом с супермаркетом, и я вновь начала дышать.

Хотя мои концовки не впервой ставят под сомнение, их никогда раньше не описывали как «неплохие». Ненавижу это слово. Мне ненавистна сама мысль, что кто-то когда-либо наградит меня или мое творчество этим прилагательным. Я бы предпочла, чтобы меня любили или ненавидели, но только не просто терпели.

«Как она тебе? – Ну, неплохая».

Фу! К чертям собачьим!

И к черту талантливую овцу Морин!

Я прекрасно понимаю, почему мне тяжело даются концовки: не хочется закрывать двери перед персонажами. В моем представлении все они подобны поезду, а их истории – рельсы, которые разветвляются на бесконечно возможные исходы. Я набрасываю схемы этих историй, чтобы посмотреть, к чему они приведут, время от времени переворачивая карандаш на ластик и смахивая крошечные розовые ошметки, пока страница не покрывается паутиной путей, которых никогда не существовало.

Каждый раз, когда персонаж выбирает один путь, все остальные по умолчанию стираются. Как раз это мне невыносимо. Я представляю клочки от них – выцветшая копия, путешествующая по одному из призрачных путей. Вот почему мои концовки такие невыразительные – я не могу полностью сосредоточиться только на одной.

Меня тянет к научной фантастике – в частности, к путешествиям во времени и альтернативным вселенным, – поскольку так я могу развить множество событий в рамках одного повествования. Возможно, это жульничество, не знаю.

Для предстоящего литературного чтения я пишу рассказ о женщине, которая может навестить себя в прошлом и будущем. Разумеется, история не об этом – она о сожалении, – но именно поэтому мне так нравится научная фантастика: она не об инопланетянах, роботах или порталах в другое измерение, она о природе человека и о нашей возможной реакции на сверхъестественные явления. Можно дать персонажу способность путешествовать во времени, чтобы посмотреть, как он ее использует. Полагаю, все равно что дать лабораторной крысе лазерный пистолет.

Я работала над новой историей уже продолжительное время, по вечерам и выходным, и рассчитывала за неделю отпуска ее закончить. Однако уединение только мешает. Мне отчаянно хочется писать. Я знаю, нужные слова где-то здесь, в голове: я чувствую, как они скапливаются, будто вода у плотины, – но сейчас у меня творческий застой. В конце концов плотину прорвет, и слова хлынут наружу, однако до тех пор мне остается только сидеть и ждать с карандашом наизготовку.

Тео нет пять дней. Каждое утро я открываю все окна и двери в квартире, чтобы создать сквозняк; затем сажусь на диван и строю вокруг себя гнездо из книг, блокнотов и листов бумаги. Там и остаюсь, порой набрасывая заметки, порой просто глядя в пустоту часами напролет. Время от времени занавеска надувается пузырем от густого теплого ветерка. Клочки бумаги, придавленные случайными предметами – ложкой, пультом, солнцезащитным кремом, – на мгновение буйно трепещут, словно обрадованные возможностью сбежать. Затем, утомленные попыткой, вновь замирают.

Оказывается, час дня – лучшее время для наблюдения за пылинками. Я воображаю, будто они живые существа, а моя гостиная – их вселенная: целая раса крошечных созданий, постоянно хлопочущих – вечно в делах, вечно в движении, – никогда не останавливаясь, никогда ничего не ожидая, никогда не ворочаясь в пропитанной лавандой постели. Иной раз я выбираю одну пылинку и следую за ней по комнате. Однажды мне удалось продержаться больше двух минут; потом мимо окна пролетела птица, и я потеряла из виду объект изучения. Затем рассердилась – на птицу за то, что меня отвлекла, и на пылинку за то, что от меня улизнула.

Я хожу на долгие прогулки в поисках вдохновения. Однако отчего-то город кажется более гнетущим, чем квартира: повсюду люди с декольте и голыми ногами, они дышат, ходят и потеют. Синоптики прогнозируют нарастание температуры.

Сегодня я купила новую подушку и выбросила старую. А вечером зажгла свечи с ароматом жасмина и эвкалипта – всяко лучше лаванды, – затем свернула одеяло и закинула на шкаф, предпочитая спать голышом под хлопчатобумажной простыней.

Лежа в постели, я пытаюсь определить, скучаю ли по Тео. На неделе мы почти не разговаривали, только обменялись несколькими сугубо деловыми сообщениями. По приезде он написал, что приземлился, и прислал вид из окна своего гостиничного номера в Лас-Вегасе: на фейковую Эйфелеву башню. Я ответила, что погода вроде хорошая. С тех пор мы иногда пишем краткие отчеты о наших занятиях: Тео, похоже, вовсю веселится, а я приукрашиваю свои успехи в писательстве.

Я смотрю на время – полночь, – затем на пальцах отсчитываю восемь часов назад. У них четыре часа дня. Звоню Тео, но он не отвечает, поэтому я решаю перечитать (в сотый раз) «Историю твоей жизни» Теда Чана. Осилив лишь пару страниц, я отключаюсь.

Сон неглубокий и прерывистый. В какой-то момент я просыпаюсь и понимаю, что не могу пошевелить конечностями: они застыли в неудобных положениях, словно связанные веревками. Мне опять снилось, что я тону, и теперь не получается избавиться от ощущения, будто я медленно погружаюсь в соленую воду. Чем больше сопротивляюсь, тем туже затягиваются веревки, подобно китайской пальцевой ловушке. Возникшая паника вызывает паралич. Я сдаюсь и позволяю утянуть себя на дно. Однако едва я перестаю бороться, как одна рука высвобождается, и я тянусь освободить другую, которая, как выясняется, запуталась в простыне. Сажусь, уже полностью проснувшись, и распутываю простыню на лодыжках, затем бросаю ее на стул в углу, где она словно бы зависает в темноте, как облако в ночном небе.

У меня мокрая задняя часть шеи, под грудью текут струйки пота. Я подхожу к открытому окну, мечтая о глотке свежего воздуха, и в окне напротив замечаю девушку. Она курит. Я наблюдаю за тем, как тлеющий кончик сигареты загорается при каждой затяжке. Затем слышу доносящееся с улицы низкое монотонное пых– тение.

Вытянув шею, вижу стоящий на углу заведенный автобус. Тут из ночного клуба выныривает шумная стайка женщин. Пьяно пошатываясь, они плетутся к автобусу, заливаясь пронзительным смехом, и по мере того, как они по одной заходят в салон, шум постепенно приглушается, пока не исчезает вовсе. Я наблюдаю за тем, как они беззвучно движутся по проходу и садятся. Улица вновь погружается в тишину, если не считать низкого гула автобуса. Когда он отъезжает, я ищу взглядом девушку в окне, но она пропала. Ложусь обратно в кровать и жду сна.

Я просыпаюсь к полудню от приглушенного шума будничной жизни за окном: гудят автомобили, плачет ребенок, пищит подающий назад грузовик. Шум с улицы поднимается подобно жару и просачивается в мою комнату. Я чувствую себя к нему непричастной. Обособленной.

На телефоне пропущенный вызов от Тео, поэтому я ему перезваниваю. Увы, ответа нет. Сейчас у них четыре утра. Он прожил целый день.

Минут двадцать пролежав, уставившись на клочок неба за окном, я натягиваю старую футболку, плетусь по коридору в гостиную и, как обычно, распахиваю окна и двери. Затем долго стою на кухне перед шкафчиком, барабаня ногтями по столешнице и пытаясь выбрать между двумя коробками сухого завтрака.

Последнее время у меня нет тяги ни к еде, ни к сексу. Мы с Тео занимаемся вторым: например, в воскресенье вечером перед его отъездом, и мне все понравилось – точно так же, как нравится еда в процессе поглощения, – однако секс и еда стали казаться скорее обязанностью, чем радостью. В обычных обстоятельствах я бы начала беспокоиться, поскольку аппетит у меня напрямую связан с тревожным расстройством. Теперь я списываю все на жару и возвращаюсь к выбору завтрака.

Через несколько минут, когда я выливаю остатки шоколадного молока в мойку, через входную дверь влетает шмель. Насекомое перемещается по комнате, ныряет и разворачивается, чтобы изучить предметы, а затем быстро теряет к ним интерес. Наконец подлетает к окну и неуклюже бьется о деревянную раму вновь и вновь. Схватив с дивана блокнот, я пытаюсь направить шмеля в нужную сторону, однако, когда перегибаюсь через раму, задеваю что-то коленом. Резко повернувшись, вижу качающийся на краю подоконника горшок с цветком и нагибаюсь, чтобы его поймать, но поздно – глиняный сосуд падает и разбивается о капот припаркованной внизу машины. По пустой улице разносится громкий «бух», и мужчина с собакой неподалеку останавливается и поднимает на меня взгляд, прежде чем продолжить свой путь.

А шмель преспокойно пролетает мимо моего лица на свободу.

– Упс, – доносится до меня женский голос.

В окне напротив виднеется та же девушка, что и ночью. Она сидит, закинув одну ногу на подоконник и прислонившись спиной к раме, на ней нечто похожее на мужскую рубашку от пижамы. Светлые волосы, как становится понятно при дневном свете, собраны в свободный пучок на макушке. В руках у нее книга, но девушка на нее не смотрит, а смотрит прямо на меня, и я внезапно вспоминаю, что на мне нет нижнего белья.

– Прошу, скажи, что машина не твоя! – кричу я ей, инстинктивно оттягивая края футболки вниз.

– Машина не моя, – отвечает девушка, и я уже готова выдохнуть с облегчением, когда она добавляет: – Машина моего соседа.

Должно быть, мое лицо заметно мрачнеет, поскольку она улыбается. Только как-то насмешливо, и у меня складывается ощущение, будто я не поняла шутки.

– Не волнуйся, – говорит незнакомка, – его нет дома. А еще он мудак.

Я замечаю ее акцент, хотя не могу точно его определить. Какой-то скандинавский? Произношение некоторых слов приятно ложится на слух.

– Вот и хорошо.

– Я помогу убраться, – предлагает она.

– Ох, спасибо. Но не стоит утруждаться.

– Да мне несложно. Сейчас спущусь.

И прежде чем я успеваю возразить, она исчезает в глубине комнаты.

Пару минут спустя я стою у машины, оценивая урон, когда девушка выходит из дома через дорогу. На ней все еще пижамная рубашка, теперь завязанная на талии поверх обрезанных джинсов. Я тоже надела шорты, но, в то время как мои болтаются свободно на бледных ногах, словно те съежились, ее шорты будто бы обнимают бедра при ходьбе. Я невольно засматриваюсь.

– Еще раз спасибо, – говорю я, когда незнакомка останавливается рядом.

Она пожимает плечами.

– Мне все равно нечем заняться.

Я не нахожу что ответить. Девушка смотрит на машину, приподняв бровь.

– Выглядит не очень, да?

– Нет, – отвечаю я и сразу исправляюсь: – То есть да. Не очень.

Господи!

Новые знакомые частенько признавались, что при первой встрече со мной они смущались. Мне это всегда казалось нелепым. Сейчас я начинаю прозревать…

Девушка протягивает ладонь и кивает на пакет у меня под мышкой.

– Может, приступим?

– Ох, – говорю я. – Точно. Спасибо.

Она держит пакет открытым, пока я осторожно собираю осколки. Все ветровое стекло в земле – поразительно, сколько ее, – а растение лежит на дороге рядом с машиной, обнажив белые спутанные корни. Оно похоже на умирающего инопланетянина. Я его поднимаю и бросаю в пакет.

Мы работаем тихо и быстро. В процессе моя помощница спрашивает, натуральный ли мой медный цвет волос, на что я отвечаю утвердительно. Она говорит, что ей нравится. Я благодарю. Чуть позже я спрашиваю, откуда она. Из Швеции, отвечает она. Никогда там не была, говорю я. Ничего страшного, отвечает она.

Затем девушка садится на ступеньку моего крыльца покурить, а я поднимаюсь за ведром воды, которое потом выливаю на машину и бегу обратно за другим. Земля смывается маленькими мутными ручейками. К счастью, на машине не осталось вмятины, но посреди капота, где упал и разбился вдребезги горшок, видна царапина. Я наклоняюсь и хмуро провожу пальцем по серебристым краям. Почувствовав на себе взгляд, поворачиваюсь к девушке.

– Я ему не скажу, – говорит она, словно прочитав мои мысли. И затягивается сигаретой, косясь на меня, пока я обдумываю предложение.

– Почему он мудак? – спрашиваю я наконец.

Она вновь усмехается, и я буквально чувствую зависшую между нами невидимую шутку.

– То есть он обычный мужлан или настоящий монстр? – продолжаю я. – Он бьет жену? Морит голодом собаку?

– У него нет жены. А собака выглядит здоровой.

– Ясно.

– Мне просто не нравится, как он на меня смотрит, – наконец признается незнакомка.

– Как он на тебя смотрит?

– Он… немного… – она замолкает, подыскивая нужное слово, – как бы извращенец?

– Ох! – произношу я. Потом обдумываю информацию в тишине еще несколько мгновений и вздыхаю. – Думаю, надо ему сообщить.

Без лишних слов и без видимого интереса к моему решению, девушка тушит сигарету о землю, встает и отряхивает мусор с бедер.

– Оставим ему записку, – говорит она и вновь уходит, прежде чем я успеваю что-либо сказать или предпринять. Переходя улицу, она оглядывается на меня. – Идем.

И я иду.

Ее квартира восхитительно затененная и прохладная. Это студия с кухней, гостиной, спальней и кабинетом в одной комнате, но благодаря безупречной обстановке все кажется отдельным. Стены совершенно белые и скудно украшенные предметами декора – например, головой лося из папье-маше, – мебель стильная, но уютная. Второй раз за день я ловлю себя на том, что завидую девушке, с которой едва знакома.

– Твоя квартира похожа на уголок в «Икее».

Она роется в ящике на кухне.

– Извини, – поспешно добавляю я, – это расизм?

Она смеется. У нее открытый хрипловатый смех.

– Квартира не моя. А его. – Девушка кивает на стену с фотографиями слева от меня.

Все снимки черно-белые в широких однотонных рамках. В основном на них изображен красивый блондин с кубиками пресса на животе и такой четкой линией подбородка, что хоть бумагу режь. Он похож на ожившую скульптуру эпохи Возрождения. Разумеется, именно с таким типом она и встречается.

Вот он в выпускной мантии. Вот занимается скалолазанием с друзьями. А вот едет верхом на чертовом слоне! Было бы забавно, не будь мне так отвратительно завидно – чему, сложно сказать, но я чувствую, как в животе раздувается зеленая жаба и ползет к горлу.

Только на одной фотографии мелькает моя новая знакомая: она позирует с хозяином квартиры на мосту перед гигантским водопадом. Одна из его дурацких рельефных рук обнимает ее за плечи, притягивая ближе.

– Ага! – восклицает девушка, поднимая над головой найденный блокнот. – Нашла!

Она вырывает листок и кладет на столешницу рядом с ручкой.

– Отлично! – говорю я, подходя к ней. Начиная писать, я краем глаза вижу, как она бочком пододвигается ко мне, чтобы посмотреть.

– Ты левша, – замечает она, когда я почти заканчиваю, и мне тут же становится неловко от того, как моя пишущая рука уродливо сгибается под странным углом, походя на коготь.

– Да нет, – говорю я, не поднимая взгляда. – Просто так веселее.

Невольно я пытаюсь привести руку в более естественное положение.

– Эй, – говорит девушка, заметив мои манипуляции, – прости, если нагрубила.

Она вовсе не грубила. Просто пыталась завязать беседу. Однако что-то во мне противится ее доброте. Как будто на самом деле она не может быть настолько идеальной. Как будто ее совершенство наносит мне личное оскорбление.

– Ничего страшного, – говорю я суховато.

– Нет, правда, – возражает она, игриво ударяясь бедром о мое, – мне это нравится.

Затем, не задумываясь ни на мгновение, она подносит мою левую руку к губам и целует чуть ниже костяшек.

Мое тело реагирует раньше, чем мозг: из горла вырывается глупое хихиканье. Похоже, ее забавляет мое замешательство, и она смеется, опуская мою руку обратно на бумагу, затем продолжает наблюдать за тем, как я дописываю свое имя и номер. Она говорит, что у меня красивое имя, и я спрашиваю, как зовут ее.

– Лена, – представляется девушка, и мы пожимаем руки, что кажется чересчур формальным. – Приятно познакомиться.

Затем она хватает листок, разворачивается на пятках и уходит.

Я следую за ней ко входной двери ее соседа, где она достает из заднего кармана скотч, отрывает кусочек зубами и бесцеремонно, со шлепком прилепляет записку к двери. По другую сторону возмущенно лает собака. Лена велит ей замолчать.

– Не хочешь мороженого? – внезапно спрашивает она. Вопрос звучит одновременно настойчиво и смущенно, и я чувствую себя сломанным магнитом, который тянется к ней и в то же время отталкивает.

– Прости, – слышу я свой голос, – у меня куча работы.

Затем я возвращаюсь к себе и бездельничаю до заката.

Часам к одиннадцати я осознаю, что с завтрака ничего не ела. В доме еды нет – готовит обычно Тео, а я убираюсь, – поэтому я отвариваю спагетти в пересоленной воде и щедро сдабриваю их маслом, обещая себе завтра съесть что-нибудь зеленое.

Едва я приступаю к трапезе, звонит Тео, и я тут же отвечаю.

– Вот и она! – громогласно восклицает он в трубку.

– Вот и я! Там же, где ты меня оставил.

Он смеется, и звук вызывает у меня улыбку.

– Значит, ты не спалила дом?

– Не совсем…

– Боже, что случилось?

– Я только уронила цветочный горшок из окна. Но все обошлось, – говорю я, забивая рот спагетти.

– Как так вышло? И что ты там хомячишь?

– Пасту. Залетел шмель.

– Кто залетел? Ты хорошо кушаешь?

– Да, – говорю я, проглатывая содержимое рта. – Шмель залетел.

– О!

На заднем фоне слышны всплески и множество голосов – крики, смех.

– Ты где? – спрашиваю я.

– У бассейна, – отвечает он. – Погоди-ка.

Шум становится тише, когда он отходит.

– В общем, – продолжаю я, – горшок упал на машину. Теперь все в порядке.

– Точно?

– Соседка из дома напротив помогла мне прибраться.

– Очень мило с ее стороны.

– Ага. Хотя она немного странная.

– Красивая?

– Нет, – вру я. – А что?

– Красивые женщины всегда странные, – заявляет Тео невозмутимо, словно это закон природы. – Не существует такого понятия, как адекватная красивая женщина.

– Да ты что? А я тогда какая?

– Ты, ангел, ослепительная. И совершенно ненормальная.

Посмеявшись, я спрашиваю, чем он занимался. На заднем плане слышится очередной громкий всплеск и радостные возгласы. Затем мужской голос что-то кричит Тео.

– Ага, минуточку! – отвечает тот. Потом обра– щается ко мне: – Да, сама знаешь, как проходят эти поездки: сплошные стриптизерши и алкоголь. И кстати, я проиграл пятьдесят штук в рулетку. Ты уж извини.

От такого юмора я всегда закатываю глаза и невольно хихикаю.

– Я по тебе соскучился, – говорит он неожиданно серьезно. – Ужасно хочу увидеться.

– Когда ты вернешься?

– В воскресенье около пяти утра. Не жди меня!

– Не буду, – говорю я с улыбкой. – Спокойной ночи.

– Спокойного дня! – отвечает он.

Повесив трубку, я лихорадочно пишу несколько часов подряд. Я устала, но слова наконец готовы пролиться наружу, и если их не выпустить, они не дадут мне уснуть. Я заканчиваю черновик рассказа для литературного чтения, затем мою посуду и иду спать.

Прежде чем лечь, я высматриваю в окне напротив Лену. Я уверяю себя, будто вовсе ее не ищу, но меня охватывает разочарование от того, что она не там. В ее квартире темно, если не считать синего свечения от телевизора. Я представляю Лену и ее Адониса лежащими в обнимку на диване и гадаю, что они смотрят, есть ли у них попкорн, занимались ли они до этого любовью, заснула ли она, положив голову на его огромную, рельефную грудь.

Я засыпаю, думая о Тео. Я правда по нему соскучилась. Соскучилась по легкости «нас». Соскучилась по его готовке. И соскучилась по его присутствию в постели, как успокаивающе на меня действует его крупная фигура. Не знаю, почему я солгала ему о Лене: она весьма привлекательная. Возможно, не хотела, чтобы он знал о соседке-красотке. Возможно, не хочу добавлять этого конкретного персонажа в нашу историю. Наверное, дело в комплексах. Утром встану пораньше и поделаю зарядку.

Я вновь просыпаюсь к полудню. Сегодня суббота, и мир за стенами дома намного тише. Первым делом я выглядываю в окно.

В доме напротив, в окне кухни виднеется фигура парня Лены – он даже выше, чем я представляла. Он стоит на том же месте, где мы вчера писали записку. Перед глазами мелькает воспоминание о том, как она поцеловала мне руку – не с сексуальным подтекстом, просто до жути интимно. Меня немного мутит.

«Она определенно странная, – думаю я, – очень красивая и очень странная».

Мне становится скучно ждать дальнейшего развития событий. Я натягиваю леггинсы и застиранный спортивный топик, затем достаю из-за пылесоса в подсобке коврик для йоги и час занимаюсь. После отдыхаю на полу, когда со столика неподалеку пикает телефон. Я морщусь и делаю последнее приседание, чтобы достать его; затем опускаюсь обратно и держу мобильный над лицом. Пришло сообщение с неизвестного номера, состоящее из эмодзи мороженого и вопросительного знака.

Я отвечаю: «Привет, Лена!» Через пару минут она отправляет улыбающийся смайлик, за которым следует: «Так что?»

Я пишу: «Конечно! Через 20 мин?»

Она отвечает: «Давай xx».

Выйдя из душа, я ловлю в зеркале свое отражение и хмурюсь: всю неделю я не пользовалась даже увлажняющим кремом. Пожалуй, нанесу немного макияжа: консилер, тушь и губную помаду. И немного румян. А вообще, не помешает и брови подправить. Собираю влажные волосы в пучок, бросаю взгляд в окно на безоблачное небо, затем достаю из шкафа старый беспроигрышный сарафан. В нем я всегда чувствую себя уверенно: тонкие бретельки хорошо сидят на плечах, а легкая желтая ткань и фасон с высокой талией выгодно подчеркивают фигуру, визуально делая талию стройнее, а бюст пышнее.

– Красотка, – говорю я своему отражению, затем надеваю сандалии, засовываю в клатч телефон, губную помаду и кредитную карточку, после чего спешу вниз на встречу с Леной.

Она ждет меня прямо у входа и, как обычно, курит. Я знакома с девушкой всего день, а эта ее привычка уже кажется родной. Лена коротко мне кивает, затем указывает на машину своего соседа, которая со вчерашнего дня не сдвинулась с места.

– Он тебе звонил? – спрашивает.

Если она рада меня видеть, то этого не показывает.

– Пока нет, – отвечаю я.

Лена хмыкает.

– Записка на двери пропала.

Я лишь пожимаю плечами.

– Итак, куда хочешь пойти? – спрашивает она, отбрасывая окурок.

– О, – выдыхаю я. – Я думала, ты что-то запланировала…

Я уже немного сбита с толку, отчасти потому, что теперь на мне лежит бремя выбрать подходящее местечко, а отчасти потому, что мое эго не выдерживает такой близости к Лене, которая выглядит даже привлекательнее, чем вчера. На ней те же шорты, дополненные белым топиком; она полнее меня только в нужных местах. Лена похожа на женщину, в то время как я – на долговязого подростка.

– Мне не принципиально, – говорит она с усмешкой. – Пойдем, по ходу разберемся.

Я соглашаюсь, и мы отправляемся в сторону главной улицы.

Мое беспокойство по поводу того, где можно купить мороженое, оказывается, как и большинство тревог, глупым и необоснованным: его продают почти в каждом кафе, магазине и ресторане, которые попадаются нам на пути. Спустя минут десять неспешной ходьбы и светской беседы мы натыкаемся на нечто похожее на кафе с настоящим итальянским джелато. На зеленом выгоревшем козырьке белым курсивом написано «У Мими», а под ним за шатким металлическим столиком сидит парочка и лакомится шоколадным мороженым из одного рожка. В помещении никого, кроме сухопарой старушки за морозильной витриной, забитой ведерками с джелато.

– Buongiorno, – здоровается она сперва со мной, затем с Леной.

У старушки серьезное выражение лица.

– Здравствуйте, – говорит моя спутница.

– Buongiorno, – отвечаю я. – Posso, per favore, avere due gelati?

Надеюсь, я ничего не напутала и вежливо попросила два мороженых.

– Sì, naturalmente, – положительно отвечает продавщица. Затем, двигаясь в темпе улитки, достает специальный черпак из ведерка с водой и берет два рожка из стопки. Лена изучает разные вкусы, явно про себя улыбаясь.

– Allora… – говорю я.

«Allora» на самом деле ничего не значит; это скорее междометие, нежели слово как таковое. Итальянцы используют его в случаях, когда мы говорим: «Та-ак», прежде чем что-то сказать или сделать. Я же с его помощью создаю впечатление, будто хорошо владею итальянским, а прямо сейчас тяну время, пытаясь вспомнить перевод слова «клубника».

– Vorrei un gelato alla fragola e… – наконец вспоминаю я и прошу клубничное мороженое, затем поворачиваюсь к Лене и будничным тоном спрашиваю, какое будет она.

– Мятное, пожалуйста, – отвечает она с усмеш– кой.

– Sì, e un gelato alla menta, per il mio amico, per favore, – перевожу я продавщице.

Я говорю с ужасным акцентом и наверняка с ошибками, однако старушка кивает и начинает медленно зачерпывать мороженое.

– Думаешь, это Мими? – шепчет Лена мне на ухо. Я с улыбкой пожимаю плечами и поворачиваюсь к старушке.

– Scusemi, il tuo nome è Mimì?

– No, no, – качает головой она. Тут ее лицо немного смягчается, и она указывает на старую пожелтевшую фотографию, скотчем приклеенную к кассовому аппарату. На ней изображена женщина лет пятидесяти-шестидесяти, стоящая перед кафе с двумя маленькими девочками. – Mimì era mia nonna.

– Ох, – отвечаю я. Затем поворачиваюсь к Лене и перевожу: – Мими была ее бабушкой.

Лена кивает и мило улыбается.

– Это вы? – спрашиваю я женщину, поближе наклоняясь к фотографии.

– Sì. Con mia sorella… С сестрой.

На улице начинается послеполуденная жара. Мы с Леной хотели съесть мороженое в Риджентс-парке, но вместо этого приходится спешно его глотать, пока не растаяло, что приводит к полному беспорядку. По дороге мы заскакиваем в магазин за влажными салфетками и бутылкой розового вина.

Когда мы приближаемся к железным воротам на южной стороне парка, Лена откупоривает вино и делает большой глоток.

– Так ты знаешь итальянский, – говорит она.

– Совсем чуть-чуть.

Она протягивает бутылку мне, и я немного отпиваю, затем спрашиваю:

– Сколько языков знаешь ты?

– Пять.

– Пять?!

Лена смеется.

– Какие же?

– Дай подумать, – говорит она. – Английский и шведский, разумеется, норвежский – поскольку он очень похож на шведский, – также французский… и-и-и-и… а, кстати, еще итальянский.

Я встаю как вкопанная. Лена продолжает идти. По ее затылку я понимаю, что она ухмыляется.

– Да ладно!

– Да, – кивает она, не оборачиваясь.

Я чувствую, как лицо заливает пунцовый румянец.

– Идем, – бросает она через плечо.

– Почему ты не сказала?

– Ты не спрашивала, – отвечает она, поворачиваясь ко мне. Мы стоим так некоторое время; я сверлю ее взглядом; потом сдаюсь и закрываю лицо рукой, совершенно пристыженная. Поделом мне, нечего выпендриваться.

Лена подходит ко мне с лукавым видом, убирает мою руку и заглядывает в глаза, сочувственно улыбаясь. Едва я улыбаюсь в ответ, она выхватывает у меня бутылку вина и, хихикая, вновь отходит.

– Ты чертов тролль, – кричу я, спеша за ней.

Лена хохочет.

– А вот это расизм!

Мы начинаем шутливо бороться за бутылку, сги– баясь пополам от смеха и расплескивая повсюду вино.

Затем жаримся с ней в парке весь день, отыскав местечко прямо у пруда, под островком деревьев, чтобы Лена могла нежиться на солнышке, пока я прячусь рядом в тени. Она не верит, что я легко сгораю на солнце; доказывать ей я ничего не собираюсь.

Мимо в маленьких голубых лодочках проплывают влюбленные, по берегу туда-сюда ковыляют гуси, подбирая хлебные крошки от отдыхающих на пикниках вдоль всего водоема. Несколько собак прыгают в воду и выныривают мокрые и довольные. В какой-то момент малыш лет двух вырывается из материнского захвата и сломя голову несется к воде с выражением полного ликования на лице. Взрослые ахают, а мать бросается в погоню и в последнюю секунду ловит смутьяна. Покой на пруду восстановлен.

Мы наблюдаем за развернувшейся крошечной драмой, затем откидываемся на спины. Лена закрывает глаза и задирает подбородок к небу. Я поворачиваюсь к ней и невольно пялюсь на ее горло.

– Поужинаем сегодня вместе? – предлагает Лена, не открывая глаз.

– Хорошо, – говорю я, стараясь не слишком об этом задумываться. Пока что наше общение меня бодрит, хоть я и чувствую некоторое напряжение и не уверена, что вынесу больший объем.

– Я готовлю, – говорит она.

– Полагаюсь на тебя. Если только ты не любитель фасоли на тосте или переваренных макарон.

На ее губах появляется легкая улыбка. Мне нравится вести беседу таким образом: когда ее глаза закрыты, а я могу вволю ею налюбоваться.

– Можем поужинать у меня, – предлагаю я. – Мой парень в отъезде.

– Ох, – говорит Лена, и ее улыбка мгновенно исчезает. – Почему бы и нет.

Мне приходит в голову, что, возможно, она предлагала двойное свидание. Вряд ли ей хочется провести со мной наедине целый вечер.

– Твой парень к нам присоединится? – спрашиваю я, и ее брови сближаются, как две маленькие пушистые гусеницы.

– Мой парень?

– Ага.

Теперь мне тревожно, как бы она не подумала, что это я не хочу проводить с ней целый вечер. Разговор становится чересчур напряженным.

– Тот, что на фотографиях, – добавляю я.

Она довольно долго молчит. Если она и сбита с толку, то не подает виду. Наконец на ее губах вновь появляется фирменная понимающая ухмылка.

– А, то мой брат. Я приехала к нему в гости.

Я сразу прокручиваю в голове события последних суток и почти восхищаюсь, насколько велико мое заблуждение. Вспомнив, как представляла их секс на диване, я морщусь.

– К тому же в моем вкусе скорее ты, – говорит Лена.

Погодите. Чего?

Не успеваю я осмыслить ее слова, она резко меняет тему:

– Что хочешь на ужин?

Мы договариваемся на ризотто и болтаем о еде – в основном о блюдах, которые нам в детстве готовили мамы, – затем я на мгновение смыкаю веки, а когда вновь их поднимаю, солнце заметно опустилось. В парке стало тише, исчезли многие загорающие. Лена тихо посапывает рядом.

Я смотрю на время: половина седьмого. Мы проспали больше часа.

Приподнявшись на локте, я вдруг замечаю, что мое правое плечо стало ярко-розовым. Солнечный ожог распространяется на руку и на половину груди: левая сторона по-прежнему в тени.

– Черт! – ругаюсь я, будя Лену.

– А? – бормочет она, слегка приподнимая веки; затем замечает мою руку, и ее глаза распахиваются. – О черт! Блин, извини.

– С чего ты извиняешься? Ты не виновата.

– Я выбрала это место.

Ее беспокойство кажется мне довольно милым.

– Сама виновата: по глупости забыла намазаться солнцезащитным кремом, – говорю я, осторож– но оттягивая бретельку платья в сторону. На плече красуется тонюсенькая белая линия, похожая на лапшу.

По дороге домой Лена предлагает мне свою футболку, чтобы прикрыть плечи. Я нахожу это излишне любезным, поскольку в случае моего согласия ей придется всю обратную дорогу идти в одном лифчике. С другой стороны, думаю, Лену не заботят подобные пустяки. Я бы тоже не стеснялась, будь у меня ее фигура.

По возвращении домой я первым делом принимаю холодный душ. Лена сразу приступает к готовке, поскольку мы обе помираем с голоду. После я иду в спальню и вытираюсь осторожными похлопываниями, затем намазываю руку и грудь лосьоном с алоэ вера. Раздается стук. Когда я приоткрываю дверь, снаружи стоит Лена с бокалом вина. Ее лицо повернуто в сторону.

– Надеюсь, поможет, – говорит она стене напротив.

– О боже, да, спасибо! – Я забираю у нее бокал. Она возвращается на кухню, и до меня доносится запах лимона. Рот моментально наполняется слюной.

Пока лосьон впитывается, я некоторое время голая стою посреди спальни, потягивая вино и наслаждаясь прохладным ветерком на разгоряченной коже. Затем надеваю платье без бретелек – единственное из имеющихся, которое не больно носить – и морщусь, глядя на свое отражение. Я похожа на леденец на палочке: ярко-розовая с одной стороны и кремовая с другой.

Когда я выхожу из комнаты, ризотто уже булькает на медленном огне, а Лена стоит у окна с бокалом вина. Она поворачивается ко мне и прикрывает рот ладонью, пытаясь подавить смех.

– Ничего, – говорю я. – Вид у меня действительно нелепый.

Только тут я замечаю в ее руке листы – рассказ, который я написала прошлой ночью.

– Надеюсь, ты не против? Я увидела их на столе и прочитала.

– Полностью?!

– Да, – отвечает она, – мне очень понрави– лось.

– Спасибо, – говорю я, внезапно застеснявшись. – Рассказ не закончен. Его еще нужно отредактировать.

– Пф-ф! – Лена махает рукой. – Он уже хорош. Я знаю, потому что, пока читала, совсем забыла, где нахожусь.

Я не могу подобрать слов для ответа, да и вообще всегда невольно замыкаюсь, когда меня хвалят.

– Спасибо, – удается выдавить мне.

– Так этим ты занимаешься? – спрашивает она, и я смеюсь.

– Если бы! На работе я пишу пресс-релизы для фармацевтической компании.

– Ох… Тебе следует сменить работу.

– Приму к сведению. – Я улыбаюсь. Можно подумать, это так просто.

– Ты сперва пишешь в тетради?

– Да. А потом набираю на компьютере.

– Как упал цветок? – внезапно спрашивает Лена, высовываясь из окна. Мне нравится, что она без предупреждения перепрыгивает с тему на тему. Буд– то узнала все, что хотела, и не видит необходимости продолжать.

– Я пыталась прогнать шмеля.

Лена вопросительно смотрит на меня.

– Тебе не нравятся шмели?

– Не особенно, – говорю я.

Она хмурится, словно такое отношение к шмелям весьма странное. Я чувствую потребность объяс– ниться.

– Когда я была маленькой, – начинаю я, присаживаясь на подлокотник дивана, – со мной по соседству жил мальчик по имени Томас, который собирал шмелей.

– Как мило.

– Нет, нет, вовсе не «мило».

Лена хмурится и смотрит на меня в ожидании продолжения.

– Он складывал их в морозильник, а потом пытался воскресить.

– Воскресить? – переспрашивает она так, словно не знает значения слова.

– Вернуть к жизни, – объясняю я.

– Как Иисус!

– Да! Точь-в-точь как Иисус. Только со шмелями.

Она потягивает вино, с осторожным интересом слушая историю.

– В общем, однажды летом он заморозил целую банку шмелей. А через несколько месяцев начал доставать одного за другим и пытаться разморозить на солнце с помощью увеличительного стекла. Вся малышня в округе сбежалась посмотреть.

Лицо Лены искажается в гримасе.

– И как, сработало?

– Конечно, не сработало! – смеюсь я. – Он просто сжег кучу дохлых шмелей!

Она тоже смеется и качает головой.

– Запах был ужасный… Помню, как от их опаленных трупиков поднимался дым. – Вдруг я осознаю, что много лет не вспоминала о Томасе и его опытах. – Я никогда никому об этом не рассказывала.

– Интересная история, – кивает Лена. – Тебе следует рассказывать ее перед ужином.

Затем она возвращается к плите. Я определенно начинаю понимать ее чувство юмора.

– Готово, – объявляет она, ставя кастрюлю на стол.

Я беру из ящика две тарелки со столовыми приборами и следую за ней.

– Расскажи о своем парне, – просит Лена, раскладывая еду.

– Ну, он милый, – начинаю я, наливая нам еще вина. Она жестом просит меня продолжать. – Очень заботливый, надежный, спокойный…

– Забавный?

– Раньше был. Честно говоря, прошлый год или около того выдался довольно фиговым. – Я дивлюсь собственной внезапной откровенности.

– Где он сейчас?

– В Лас-Вегасе.

– Ух, – выдыхает она, и я киваю.

– Приятная передышка для нас обоих.

Она корчит мину, говорящую: «Как же я тебя понимаю», – и я спрашиваю, встречается ли она с кем-нибудь. Лена сообщает, что рассталась несколько недель назад – сама решилась разорвать отношения; похоже, таким образом она и себе разбила сердце.

– Есть ли возможность снова сойтись? – спрашиваю я.

– Полагаю, да. Хотя я сомневаюсь, что стоит.

– Жесть, – говорю я, и ее смех немного рассеивает мрачное настроение.

Мы болтаем часами напролет, оставив грязную посуду после ужина и перебравшись на диван. С ней легко разговаривать: возможно, из-за мимолетности наших отношений – завтра утром она возвращается в Швецию – или же из-за вина. Сама того не ожидая, я вдруг принимаюсь рассказывать ей о своем детстве: о том, что обсуждала только с Тео и психотерапевтом. Она же рассказывает мне о своей работе, о первом поцелуе, о детях, которые издевались над ней в школе, и о том, как она чуть не утонула. Последнее напоминает мне о вчерашнем сне, и я рассказываю о своем пробуждении в плену простыни. Затем признаюсь, что той ночью видела ее в окне и с тех пор постоянно туда посматриваю. Лена улыбается, потом спрашивает, почему я не поехала в поездку с Тео. Я пытаюсь объяснить свои ощущения по поводу Лас-Вегаса и, соответственно, Диснейленда, но к этому моменту я уже порядком подшофе и не уверена, что у меня получается хорошо излагать мысли.

– Я просто терпеть не могу места и события, где обязана чувствовать себя определенным образом, понимаешь?

Лена кивает.

– Как на Рождество, – продолжаю я, – или на Новый год.

– К черту Новый год, – говорит она. – Тебе нужно быть счастливой в определенное время. Беспокоиться, что ты недостаточно счастлива. Или что в следующем году не будешь. Слишком много давления.

– Вот-вот! Все дело в давлении. Надо чувствовать всякое. Что я не всегда могу чувствовать.

Мы обе киваем и потягиваем вино; потом Лена говорит:

– В Диснейленде еще никто не умирал.

– Брехня, – отвечаю я. – Кто-то наверняка умер.

Она серьезно качает головой.

– Если там умереть, тело унесут с территории, прежде чем сообщат.

– Зачем? – в ужасе спрашиваю я.

– Наверное, чтобы сохранить ауру волшебства, – предполагает Лена. Затем замечает коврик для йоги на полу и спрашивает, как я тренируюсь.

– Сегодня я занималась впервые за несколько месяцев. Позавидовала тебе! – выпаливаю я.

– Мне? Но ты такая худенькая!

Мы обе в замешательстве. Она хочет грудь и бедра поменьше, а я бы все отдала за ее формы. Она сжимает складку на животе и говорит, что ей нужно похудеть. Я прошу ее ничего в себе не менять. Она идеальна. Правда-правда. Если бы я могла выбрать фигуру, то выбрала бы такую, как у нее.

В час ночи мы уже клюем носом, и я решаю прибраться. Мне почему-то не хочется, чтобы к возвращению Тео в квартире оставались следы этого вечера. Я не сделала ничего такого, что нужно от него скрывать – вообще-то, я даже намерена рассказать ему все подробности моего дня с Леной, – так что мной движет вовсе не чувство вины, но где-то в глубине души таится острое желание стереть все физические свидетельства этого вечера и сохранить лишь его мысленный образ, который доступен мне одной.

Я стою у раковины, по локоть в пене. Лена валяется на диване.

– Ты счастлива? – спрашивает она громко.

– Я не несчастлива.

– Ух ты!

Она садится, чтобы взглянуть на меня. На ее раскрасневшемся от вина лице ни намека на смущение.

– Ты его любишь?

– Да, – отвечаю я без колебаний, – и знаю, он меня тоже. Просто все… не так, как прежде.

Я вдруг осознаю, что у меня заплетается язык. Видимо, хватила лишнего.

– Иногда я чувствую себя скорее его соседкой, нежели девушкой, – признаюсь я.

– Тогда почему не уйдешь?

– Можно подумать, это так просто! – восклицаю я с легким раздражением. – В отношениях заложен определенный парадокс, не так ли? Чем больше времени ты тратишь на то, чтобы их наладить, тем больше времени готов тратить, чтобы их таки наладить! Я не ухожу, поскольку искренне верю, что если мы оба будем достаточно стараться, то сумеем вернуться к прежнему положению. Не знаю, возможно, мне просто надо смириться с тем, что прежнее утеряно навсегда. Возможно, наши отношения больше похожи на сгоревшее дотла здание, чем на некий милый домик, в который можно вернуться и найти все вещи на месте. Возможно, я не хочу признаваться самой себе, что они превратились в кучку гребаного пепла.

Раздается тихое шмыганье носом, я поворачиваюсь и вижу, как Лена вытирает слезу.

– Умеешь же ты красиво выразиться, – только и говорит она.

Я возвращаюсь к посуде и принимаюсь тщательно скрести каждую тарелку – пожалуй, чересчур агрессивно. Вскоре с пустыми бокалами подходит Лена и добавляет их к горе посуды.

– Позволь тебе помочь, – просит она.

– Я справляюсь, спасибо! – щебечу в ответ, пожалуй, слишком весело.

И чувствую на себе ее взгляд.

– Не двигайся, – говорит она, и, прежде чем я успеваю отреагировать, она подходит ко мне сзади. Я ощущаю ее дыхание на шее.

– Лена? – зову недоуменно.

– У тебя плечо шелушится, – говорит она, и я опускаю взгляд – плечо красное и облазит.

– Ё-мое, – выдыхаю.

– Можно?

– Можно снять с меня кожу? – смеюсь я, глядя на нее через плечо.

– Да, – серьезно отвечает она, пристально смотря мне в глаза. Ее дыхание пахнет вином. – Позволь?

Схватив полотенце, я вытираю руки и опираюсь о край раковины. Лена подходит ближе и убирает мои волосы на здоровое плечо. Затем берет мою левую руку, чтобы зафиксировать, и я невольно опускаю взгляд на ее пальцы. Ее другая рука касается ожога, и я вздрагиваю.

– Не двигайся, – говорит она. – Прости.

Лена начинает медленно отрывать обгоревшую кожу с моего плеча. Ощущения странные. Словно там застыл клей. Словно я теряю нечто, что на самом деле никогда не было моим. Когда кусочек кожи обрывается, возникает легкий укол боли и мышцы невольно напрягаются. Лена крепче сжимает мою руку и снимает еще одну полоску кожи, и еще одну.

– Готово, – вскоре объявляет она.

Какое-то время мы стоим в этом положении; наши тела двигаются, мягко покачиваясь, как колоски на ветерке. Рука Лены касается моего живота, задерживаясь на мгновение, прежде чем медленно скользнуть вниз.

Не успеваю я подумать, как моя свободная рука взлетает навстречу и крепко сжимает руку Лены; затем я почти ее отпускаю, позволяя продолжить свой путь… Нет, не могу. Я отстраняясь.

Лена на мгновение прислоняется лбом к моему затылку, я чувствую, как стремительно меняется ее настроение.

– Если бы ты была моей, – шепчет она мне в волосы, – я бы не стала тебя ни с кем делить.

Наконец я поворачиваюсь, и чувства на ее лице застают меня врасплох: стыд за почти совершённое, сожаление о несовершённом и где-то в глубине отчаянное желание. Уже давно никто не смотрел на меня с такой страстью, и, вполне возможно, никогда и не посмотрит. Я отвечаю ей взглядом, который, как надеюсь, передает мои чувства. Затем она отворачивается и, ни слова не говоря, уходит. Я вытираю посуду и ложусь спать.

Я погружаюсь в глубокий сон. Рано утром домой возвращается Тео и тихо укладывается в постель рядом со мной. Я даже не шелохнулась.

Просыпаюсь от шумного жужжания блендера и, выбравшись из кровати, волочу ноги на кухню. Тео уже вернулся с пробежки; он вздрагивает, завидев меня, и выключает блендер.

– Прости! – практически кричит он, вытаскивая наушники из ушей. Из них едва слышно доносится скрежещущая версия «This Charming Man». Я прикладываю палец к губам и улыбаюсь.

– Прости, – шепчет он. – Думал, ты уже встала.

– Ничего страшного, милый, – бормочу я в ответ, бросая взгляд на голубое небо за окном.

Тео меня обнимает, и я морщусь, когда он касается обожженного плеча. Его одежда влажная от пота.

– Блинчики будешь? – спрашивает он.

Взгляд падает на плитку у раковины, и я долго присматриваюсь к серебристой полоске кожи, прежде чем понимаю, что это: крошечная частичка меня на полу.

– Не откажусь, – говорю.

Пока Тео готовит завтрак, я сижу у окна с чашкой чая.

– Хочешь пойти сегодня в парк? – спрашиваю.

– Не могу, – отвечает он, ловко подбрасывая блин в воздух. – Встречаюсь с мамой.

– Ох, ясно.

– Извини, что не посоветовался. Думал, ты будешь писать.

– Вообще-то я закончила рассказ.

Тут из двери напротив выходит Лена. На ней свободные белые брюки и светло-голубая блузка – в тон ее глазам.

– Молодец! – отвечает Тео.

– Почему?

Я не отрываю взгляда от Лены, которая укладывает чемодан на заднее сиденье такси.

– Ну, ты закончила рассказ, – смеется Тео.

– А! Да, спасибо. Хочешь прочитать?

– Конечно! Позже, – говорит он. – С лимоном?

Лена открывает пассажирскую дверь. Она вот-вот сядет в машину. Мне хочется ее окликнуть. Хочется, чтобы она на меня посмотрела. И тут, словно неким образом почувствовав мое желание, она поднимает голову. Я улыбаюсь.

Лена машет мне, я машу в ответ. Однако она не садится в машину, а медлит. Продолжая смотреть на меня снизу вверх, она ждет, и я точно знаю, чего именно.

Можно уехать, думаю я. Уехать с ней и оставить это, оставить все-все…

Я представляю, как мы с Леной наслаждаемся свежим тихим рассветом томных летних ночей. Мягкий, сладкий вкус друг друга и нотки дешевого розового вина. Я пишу историю своей жизни до текущего времени, а Лена будет рядом со мной до самого ее конца.

– Эй, – зовет меня Тео, кладя руку на плечо.

Я несколько испуганно вскидываю на него взгляд и внезапно чувствую в глазах слезы.

– Все нормально? – спрашивает он, но горло мне сжал спазм и я лишь киваю. Тео нежно касается моего лица и разглядывает его так, словно что-то ищет. Затем целует в лоб и протягивает тарелку с блинами.

– Спасибо, – говорю я, а когда вновь смотрю в окно, Лены там уже нет.