Я стою в позе собаки мордой вниз[13], когда начинает громко звонить телефон, к большому недовольству остальных согнувшихся пополам женщин в студии йоги. Обычно я не беру мобильный в зал. Даже не знаю, почему сегодня вдруг взяла.

Я быстро сбрасываю звонок и ставлю беззвучный режим. Перезвоню Майе позже.

Однако почти сразу экран загорается опять. А когда звонок прекращается, загорается вновь.

Что-то случилось.

Я хватаю телефон и спешу к выходу, лавируя между разложенных ковриков и неодобрительных взглядов. Едва выйдя за дверь, беру трубку.

– Да, на связи. Что такое?

На другом конце провода Майя с трудом пытается объясниться. Я едва вычленяю отдельные слова. Что-то насчет туалета. И Даррена. И… гольфа? Да нет, ерунда какая-то.

– Пожалуйста, глубоко вздохни, – говорю. – Я ничего не понимаю. Даррен в порядке?

У них через пару месяцев свадьба, и мое первое предположение: он все отменил.

– О-он и-играет в-в гольф, – заикаясь выговаривает Майя.

– Так, и?..

Даррен поранился, играя в гольф?

– Мне нужно… – Ее прерывает внезапный, сокрушенный выдох. Я уже в раздевалке, запихиваю вещи в сумку. Мое тело словно на два шага опережает мозг.

– Все хорошо, – говорю. – Глубоко вдохни. Скажи, что тебе нужно.

– Ты.

– Мне приехать?

– Да, – удается выдавить ей.

– Хорошо. Ты где?

– В туалете… кафе… не-е помню.

Она явно в шоковом состоянии.

– Тебе плохо? – спрашиваю я. – Что-то случилось?

Она просто начинает рыдать.

– Прошу, Майя, скажи, в чем дело! Вызвать «Скорую»?

– НЕТ!

Ответ вполне четкий.

– Ладно, – говорю я, покидая фитнес-центр и направляясь к ближайшей станции метро. Я кое-как уговариваю ее прислать мне свое местоположение, предоставляя пошаговую инструкцию, пока – о чудо! – на карте мобильного не появляется маленькая булавка. К счастью, она не очень далеко.

– Майя, ты в кафе в Сохо. А я на станции Кингс-Кросс.

– Хорошо, – бормочет она. Но явно ничего не понимает.

– Я буду у тебя через двадцать минут, дорогая. Ладно? Можешь подождать?

– Да.

Поездка на метро кажется невыносимо долгой. Каждые несколько минут поезд останавливается, двери с шипением открываются, люди протискиваются наружу и внутрь, а я жду, даже не осознавая, что задерживаю дыхание, пока не раздастся благословенный «пип», оповещающий о закрытии дверей, и мы вновь не пускаемся в путь. Самое ужасное, что в подземке нет Сети и я даже не могу проверить, как Майя.

Чуть ли не взлетаю по эскалатору на Лестер-сквер и несусь к кафе, расталкивая прохожих в Китайском квартале и вдоль всей Дин-стрит. Наконец врываюсь в дверь и бегу прямиком к уборной. Я почти прибыла, когда путь мне преграждает официант с надменным видом.

– Мисс, вам чем-нибудь помочь? – вопрошает он.

– Здрасти, – выдыхаю я, только тут осознав, что на мне все еще леггинсы и спортивный топик. – Ничего не надо, спасибо. Мне просто нужно воспользоваться вашей уборной.

Он окидывает меня взглядом с ног до головы.

– Уборные только для посетителей.

– Там моя подруга.

– Можете подождать ее здесь.

– Случай экстренный, – говорю я, пытаясь его обойти, но он не позволяет.

– Боюсь, никаких исключений.

Я оглядываюсь в поисках поддержки, однако зал совершенно пуст: только что закончился обеденный перерыв.

– Случай правда экстренный.

Я не знаю, что еще сказать. Мне по-прежнему не– понятно, в чем именно проблема.

– Никаких исключений, – повторяет официант с лицемерной улыбочкой.

Никогда прежде у меня не возникало такого жгучего желания врезать кому-то по морде.

– Сэр, – говорю я, – я зайду в эту уборную.

А потом я делаю нечто, потрясающее нас обоих: я напираю на него. Я буквально готова сцепиться с этим типом в драке.

– Послушайте. Можете хоть гребаную полицию вызвать, если пожелаете! – Я замечаю, что мой дублинский выговор слышен отчетливее. – Я зайду в эту уборную, хотите ли вы того или нет. Ясно?

Он пялится на меня снизу вверх, удерживает взгляд секунды четыре, затем мышцы на его лице слегка дергаются и он отходит в сторону.

Так-то, козлина!

В уборной нет окон, только хилый зеленый свет на потолке. Из колонок раздается музыка, хриплая и низкая. Какая-то старая песня Фрэнка Синатры… «That's Life»? В помещении три кабинки с облупленными деревянными дверями. Только одна закрыта.

– Майя?

Тишина.

– Майя!

И затем, почти всхлип:

– Здесь…

Я бросаюсь к двери и толкаю ее, но она заперта.

– Можешь открыть?

И вновь тишина.

– Майя, прошу!

– Я не могу… пошевелиться.

Я раздумываю над тем, чтобы навалиться на дверь с разбега, но, вероятно, так я и себе плечо сломаю, и ей – нос. Однако внизу довольно большой зазор.

– Я пролезу снизу, ладно?

– Ладно, – раздается ее слабый голос.

Я протискиваюсь под дверью и обнаруживаю Майю сидящей на унитазе с прижатыми друг к другу коленями и разъехавшимися ступнями. Она просто сидит там как статуя. В обычных обстоятельствах она посмеялась бы над тем, как я проползаю под дверью туалета, но сейчас ее лицо – застывшая маска с пустым взглядом. Челка мокрая от пота, макияж размазался. Повсюду следы туши. А еще крови.

Теперь я вижу красные разводы на ее ногах и на брюках, спущенных до лодыжек. Впрочем, не похоже на кровь из раны, она темная и комковатая. И тут до меня доходит. Я встаю перед подругой на колени и заглядываю в глаза. Когда она смотрит на меня в ответ, в них безграничная боль.

– Ее больше нет, – говорит Майя.

Ее.

– Ох, Майя, – только и могу произнести я.

Борясь со слезами, я нежно убираю волосы с ее лба, одновременно проверяя температуру. Похоже, жара нет.

– Сколько ты тут сидишь, солнце? – спрашиваю.

– Не знаю. Несколько часов. Вроде бы. Я обедала… – Она не заканчивает и просто пожимает плечами.

– Все хорошо. Теперь я рядом. Я с тобой.

– Я ее вынашивала, – говорит Майя и складывает ладони, словно бы измеряя тяжесть своей потери. – Я вынашивала ее четыре месяца. И я никогда не возьму ее на руки.

Глаза Майи мечутся по сторонам, разыскивая в пустоте нечто, чего не существует. Затем ее взгляд падает на пол, и она вновь начинает плакать, но не так истерично, как по телефону. Этот плач еще хуже – немой, поверженный: слезы текут по застывшему лицу.

– Мне жаль, – говорю я. – Мне ужасно жаль.

Я заключаю ее ладони в свои и пытаюсь оценить обстановку. Хотелось бы просто позволить ей поплакать, но нужно вызволять ее из туалета. Нужно отвезти домой. Или в больницу? Я пытаюсь подключить свой логический мозг и собрать всю информацию о данной проблеме. Выуживаю из памяти сцены фильмов и сериалов, а также вспоминаю, что мои родные ждали второго триместра, чтобы объявить о беременности. Потому что такая беда довольно часто случается в первые три месяца. Верно? Но Майя сказала, что была на четвертом. Значит, дело плохо?

Как же меня это бесит!

Обычно я лихо управляюсь с экстренными ситуациями: благодаря тревожному расстройству я привыкла постоянно быть начеку, машинально выискивать огнетушители в помещении, тайно прокладывать маршрут эвакуации, чувствуя опасность за секунду до остальных. Если бы Майя тонула или задыхалась, я бы справилась. Если бы она сломала ногу или случайно отрезала себе палец, я бы тут же принялась поднимать конечности или накладывать на них лед. Но сейчас, глядя на сидящую на унитазе подругу, покрытую собственной кровью, я понимаю, что от меня никакого проку.

– Майя, милая, ты потеряла много крови, – наконец говорю я. – Это нормально?

Майя лишь пожимает плечами. Разумеется, откуда ей знать?

– По-моему, лучше поехать в больницу, на всякий случай.

При одном только упоминании больницы она сразу выходит из оцепенения, глаза округляются, а голова яростно дергается из стороны в сторону.

– Нет! Хочу домой.

– Майя, столько крови натекло… Боюсь, ты…

– Перестало… – плачет она. – Кровотечение остановилось. Отвези меня домой. Прошу. Просто отвези меня домой.

– Хорошо, – быстро говорю я. – Никакой больницы. Обещаю.

Она немного расслабляется, но ее по-прежнему трясет.

– Даррен дома? – спрашиваю я.

– Он играет в гольф. Не могу дозвониться.

– А!

Теперь понятно, почему по телефону она упоминала гольф. Тут я осознаю, что он не знает: Даррен все еще живет своей жизнью в мире, где его будущая жена обедает, здоровая, счастливая и беременная. Я представляю, каково ему будет, когда он узнает, но быстро отбрасываю эту мысль. Сейчас не время.

– Ладно, давай выбираться отсюда.

– Как? – спрашивает она, опуская взгляд на свою грязную одежду.

Хороший вопрос.

– Моя спортивная сумка! – восклицаю я, внезапно вспомнив. – У меня там вещи. И даже чистое белье.

– Хорошо, – слабо кивает она.

– Мы справимся! Доверься мне.

Я возвращаюсь к главной двери уборной и запираю ее на замок. Затем помогаю Майе выбраться из туалетной кабинки. Сначала она полностью парализована, даже встать не может. Но вскоре медленно, осторожно, поднимается на ноги и снимает окровавленную одежду. Я наполняю раковину теплой водой, добавляю мыло, и, используя ее футболку в качестве тряпки, мы стараемся смыть кровь. После, вымыв и высушив Майю, я даю ей свои вещи. Переодеваясь, она все время держится за меня, как будто у нее могут внезапно отказать ноги.

Позже, вспоминая все это, больше всего меня тронет то, как быстро мы вживаемся в определенные роли, как естественно нам дается искусство заботы. Мы почти не разговариваем, мы просто выполняем необходимые действия: Майя позволяет мне ее мыть и одевать без намека на стыд или смущение. Как будто ее тело – отдельная сущность, и мы заботимся о нем вместе, как за больным ребенком, нежно и с особой любовью.

Я торопливо спускаю воду и чищу унитаз, пока она ждет. Когда мы уже собираемся уходить, она вдруг говорит:

– А если опять пойдет кровь?

Об этом я не подумала.

На стене висит автомат с гигиеническими средствами. Нужна монета в два фунта. Ну конечно! Я смотрю на Майю. Она смотрит на меня и пожимает плечами, как бы говоря, что и у нее мелочи нет. На ее лицо наползает отчаяние. Она вновь начинает паниковать. Нельзя этого допустить.

– Так, – говорю я. – Ладно, дай подумать.

Мой взгляд скользит по комнате, от раковин к кабинкам и к моей спортивной сумке.

– Придумала!

Майя молча наблюдает за тем, как я вытаскиваю подкладки из своего спортивного лифчика, складываю и аккуратно заворачиваю в туалетную бумагу.

– Прости, – говорю я, протягивая ей свою поделку, – на большее не способна.

Должно быть, это унизительно во многих отношениях, однако Майя берет у меня самодельную прокладку, расстегивает джинсы и засовывает ее в трусы. Потом смотрит на меня со слезами на глазах и благодарит.

Выйдя на улицу, я ловлю такси и сажусь на заднее сиденье вместе с Майей. Примерно через пять минут она сгибается пополам, держась за живот и постанывая от боли. Водитель ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.

– Не вздумайте блевать в машине! – предупреждает он, и меня вновь охватывает желание сорваться. Словно почувствовав мою злость, Майя сжимает мне бедро.

– Она не будет, – цежу я сквозь стиснутые зубы.

Наконец мы добираемся до квартиры Майи, но, когда поднимаемся по лестнице к двери, я замечаю на ее джинсах сзади темное пятно. Я веду ее прямиком в ванную. Она сидит на унитазе, пока я наполняю ванну и хожу за обезболивающим. Приняв двойную дозу, она раздевается, и я крайне осторожно помогаю ей лечь в ванную. Майя испускает тихий вздох, и я машинально выдыхаю вместе с ней.

Некоторое время я сижу, молча держа подругу за руку, затем оставляю ее отмокать, а сама собираю окровавленную одежду и засовываю в стиральную машину. Включаю. Барабан начинает вращаться; я смотрю, как внутри барахтается одежда.

Когда вода краснеет, я наконец даю волю слезам. Опускаясь на пол, я прячу рыдания за шумом машинки, пока сознание переваривает события прошедшего дня, делая их более реальными. По крайней мере Майя меня не видит. По крайней мере я сумела уберечь ее от этого зрелища.

Когда наконец я взяла себя в руки и вернулась в ванную, лежащий на полу рядом с Майей мобильный начинает звонить. Мы обе видим на экране имя Даррена. Подруга каменеет, возвращаясь к тому же состоянию, в котором я застала ее в туалете кафе, и лишь слегка качает головой. Даррен наверняка уже видел все ее пропущенные звонки и, должно быть, ужасно напуган. Я беру трубку.

– Даррен, привет, все хорошо, Майя в порядке, – первым делом сообщаю я.

– Так, – говорит он. – Что случилось? Где она?

– Рядом со мной. Принимает ванну.

– Ясно. – Он явно ждет, когда прогремит выстрел.

– Послушай, Даррен, Майя в порядке. Клянусь. Я с ней, у нее все нормально. Но…

Не мне полагается ему рассказывать. Я смотрю на Майю, и она протягивает руку. Я отдаю ей телефон.

– Привет, милый, – здоровается она невероятно спокойным голосом. Каким-то образом ей удалось отыскать в себе немного сил. – Да, в порядке. – Она глубоко вдыхает. – У меня был выкидыш.

Это слово звучит впервые. Оно будто застывает в комнате – зловещий призрак, невидимый, но весьма ощутимый.

Даррен сообщает, что уже едет домой; затем продолжает разговор с Майей. Даже после того, как она все объяснила, а он ее успокоил, и больше нечего было сказать, они все равно остаются на линии, пока в конце концов не остывает вода в ванной, я не заворачиваю ее в полотенце и не помогаю добраться до дивана. Они вешают трубку, когда Даррен входит в квартиру.

Никогда не забуду выражение его лица; я ожидаю панику и боль, а вижу лишь одно – любовь. Даррен смотрит на Майю, как жених смотрит на невесту, как будто видит ее в первый, а может, и единственный раз. В его глазах застыли слезы, но он улыбается самой милой и печальной улыбкой, которую мне когда-либо доводилось видеть. Затем, ни слова не говоря, подходит к Майе и берет на руки, как раненую птицу. Они молчат. Он просто держит любимую в объятиях, а она без остановки плачет.

Позже, уложив ее в постель, мы с Дарреном садимся на кухне с выпивкой, и он рассказывает мне обо всем: как они не ожидали беременности до женитьбы, как сперва испугались, а потом обрадовались, как Майя перешила платье, чтобы ослабить на животе. Он даже показывает мне снимок УЗИ, сделанный всего неделю назад. Я держу черно-белую фотографию в руках и гляжу на размытые очертания крошечного личика их дочери. Словно на привидение смотрю.

– Мы хотели в эти выходные показать снимок вам с Тео, – говорит он, и из его глаз льется новая волна слез.

Примерно через час Даррен вслед за Майей отправляется спать, а я удаляюсь.

Я захожу домой около девяти часов, ожидая, что Тео лежит на диване перед телевизором, однако в квартире темно и пусто. Вероятно, он еще в офисе. Я звоню ему, чтобы рассказать о случившемся и спросить, надолго ли он задержится.

– Осталось доделать пару дел, – поясняет Тео. – Мне правда жаль, что сегодняшний день выдался таким тяжелым. Надеюсь, с Майей все в порядке.

Он не понимает. Как же иначе? Мне хочется попросить его вернуться поскорее – я не хочу быть одна, – но я говорю лишь, что пошла спать, и прошу не шуметь по возвращении.

Через несколько дней Майя вновь приступает к работе. Я звоню ей накануне вечером и озвучиваю свое беспокойство: быть может, она не готова? Однако она настаивает, что ей нужно выбраться из дома и хотя бы попытаться жить нормальной жизнью.

– Я сплю со снимком УЗИ под подушкой, – сообщает она так, будто признается в некоем ужасном преступлении.

– Вполне понятно, – отвечаю я, – ты хочешь быть рядом с ней.

– Да. – В голосе Майи слышно облегчение. – Возможно, возьму его с собой завтра, просто пусть лежит в сумочке. Это не странно, нет?

– Майя, солнце, ни капельки не странно.

На работе она говорит всем, что болела гриппом, вот только я замечаю, что к ее столу подходят все женщины в офисе, а утром наша начальница Четна подсаживается к Майе на несколько минут, просто чтобы поболтать. Елена приносит тарелку с нарезанным яблоком, заявляя, что ей нужно «набраться сил». А когда Майя спрашивает, есть ли у кого-нибудь обезболивающее, мгновенно подлетает Шина с блистером ибупрофена. После обеда Джоанна возвращается с чашкой чая из листьев малины и передает Майе с понимающим видом.

– Мне помогло, – шепчет она, – когда я болела гриппом.

Я наблюдаю за тем, как подруга потягивает чай, и задаюсь вопросом, сколько женщин хранят память о ребенке, которого не знал никто, кроме них? Сколько женщин скорбят молча и в одиночестве, без сочувствия, боясь или стыдясь говорить о своей утрате? Почему они должны чувствовать стыд, или страх, или одиночество? Когда их так много, когда подобное случается так часто, почему мы об этом не говорим? И когда это случилось с моей подругой, почему я не знала, что делать?