ПИСЬМО СЕДЬМОЕ
«Когда-то для биологов гремучая змея оставалась настоящей загадкой. Как, спрашивается, она находит добычу? Чтобы понять, ученые ставили опыты: сначала закрывали змее глаза, потом устраняли обоняние. Но несмотря ни на что, она точно охотилась на мышей. Выходит, ей не нужны ни зрение, ни нюх, ни даже слух. Она не видела, не чувствовала запахов, не слышала – и все равно находила добычу. Как?
Оказалось, все дело в ее «третьем глазе». У змеи над мордочкой есть две маленькие ямки – сверхточные тепловые сенсоры. Знаешь, у человека на одном квадратном сантиметре кожи всего три точки, чувствительные к теплу, а у змеи в этих ямках – больше ста пятидесяти тысяч! Представь, что ты мышь: прячешься в листве, не дышишь, не издаешь ни звука. Но змея все равно тебя найдет, потому что улавливает даже слабое тепло твоего тела.
Знаешь, откуда я это узнала? Из книги под названием «Просто посмотри на дуб». Правда здорово? Я иногда думаю: у людей ведь тоже есть «третий глаз». Вот никто на что-то не реагирует, а ты вдруг чувствуешь это особенно остро. У одних эта способность становится талантом, у других – призванием, у некоторых – любовью. Если бы все одинаково реагировали на одни и те же вещи, скучно было бы жить, правда?
Наверное, именно поэтому в мире появляются тайны. Потому что есть такое, на что отзывается только твоя «точка тепла», другие люди просто не могут это почувствовать. А иногда – даже понять».
Судьба и любовь, тайны и эмоции – наверное, эти слова так тебя насмешили. Ты прошептал:
– Интересно, на сколько процентов люди понимают природу и мир вокруг?
– Люди сами себя понять не могут, куда им, – равнодушно ответила я и посмотрела на тебя.
В день, когда ты встал с места и начал читать вслух учебник, когда смеялся вместе с другими ребятами, – отреагировала ли «точка тепла» в моем сердце? Может, потому я невольно обернулась? Может, потому стала глупо улыбаться в ответ на твою улыбку? Наверное, так и было.
В день, когда я преградила тебе путь и сбивчиво заговорила, в день, когда мы стояли перед картиной, в день, когда я потянула тебя за руку, и мы неловко смеялись перед музеем, – я, похоже, затронула ту самую точку в твоем сердце. Мы много говорили там, где никто нас не видел и не слышал. Я чувствовала себя ближе к аватару JIN, чем к настоящему тебе, а ты смеялся чаще перед BlackPine, чем передо мной в реальности.
«Меня назвал дедушка. На самом деле я его не помню – он умер, когда я была маленькой. По словам бабушки, дед был моряком до мозга костей, родился и вырос у моря. Мамин родной город находится на побережье. Он очень красивый! Конечно, сейчас туда пришли отели и курорты, все застроено, но море все еще потрясающе красивое. А за пляжем раскинулся густой сосновый лес. Наверное, потому он и выбрал мне такое имя. Чтобы я стала сильной. Не сломалась даже под ураганом или бурей и крепко держалась».
Может, дед все это предвидел? Что меня будет качать, что ждут такие ураганы, которые могут вырвать с корнем. Не знаю. Не знаю, как я прошла через те испытания. И прохожу до сих пор. А время, знаешь, летит быстро. Будто меня затянул речной поток, и я просто несусь, не успевая опомниться.
– На следующей неделе в Лунном парке будет салют. Пойдем вместе?
– Там, наверное, соберется куча народа? И холодно ужасно. В такую погоду, да с кружащейся от толпы головой – какой уж тут салют. Лунный парк недалеко, туда наверняка придут и наши одноклассники. А если поползут лишние слухи, еще хлопот добавится.
Ты на секунду задумался и сказал:
– Тогда давай смотреть салют с террасы второго этажа?
– Второго этажа?
– В «Гауди» открылась регистрация на ивент. Салют и лазерное шоу.
– Серьезно? Даже такое бывает?
– Говорят, появилось недавно – как приз в одном из ивентов.
– Вау, правда? Тогда я пополню кэш.
– Я тоже смогу, если на следующей неделе получу карманные.
– Не надо. Я тебя свожу. Я ведь твое доверенное лицо, поэтому тоже могу на ивенты регаться!
Ты не ответил, просто безмятежно улыбнулся. В то время ты увлекся детскими игрушками – кубиками. Был занят поиском всего безопасного и развивающего, чтобы подходило для игры с младшим братом.
– Эй, да тот мелкий и сам скоро вырастет. Оглянуться не успеешь, у него уже пушок на лице, голос грубеет, только ругань и слышно. Пройдет немного времени, и он будет смотреть на тебя как на назойливого дядьку из соседнего двора.
Каждый раз, когда ты заговаривал о детских игрушках, J язвительно отпускал подобные замечания. Даже кроткий ты не щадил его за это: хватал за шею и не отпускал, пока J не признавал поражение. Дом в «Гауди», сад, игрушки для младшего брата, о котором ты заботился как о сыне, – у тебя ни времени, ни средств на пополнение счета не оставалось. Как говорил J, когда твой младший брат станет угрюмым подростком, мы уже будем взрослыми. Тогда, возможно, не придется экономить на кофе, чтобы купить цветочные горшки в двухэтажный дом. Мне вдруг подумалось: а будет ли к тому времени существовать «Гауди»? Смогу ли я по-прежнему встречаться там с тобой? Или однажды мы окажемся вместе уже не в виртуальной, а в настоящей реальности?.. А может, все это останется лишь воспоминанием – и ничем больше.
Я верила, что мое будущее ведет всего к двум исходам: либо я останусь рядом с тобой, либо мы расстанемся естественным образом. Другого пути просто не представляла. Кто мог вообразить такой ошеломляющий финал?
– Эх… обидно. На настоящие фейерверки можно еще и перекус взять. Только вспомнил о еде – и вдруг проснулся аппетит.
Это твое замечание – словно снежок, сорвавшийся с горы. Он катился и катился, пока не превратился в огромный ком, вызвавший лавину. Счастье и несчастье начинаются с крошечной, незначительной искорки. Но стоит ей упасть и вспыхнуть – она поглощает все вокруг, словно шторм в море.
– А ты? Хочешь поесть? – бросил ты будто между делом.
– Мам…
– Угу, говори.
Я провел языком по сухим губам. Можно было бы сказать, что я нервничал, как когда показывал табель… но это неправда. Родители никогда не ругали меня из-за оценок. Они были счастливы уже потому, что я просто рос здоровым. После того как брата не стало, мама поняла: перед словом «сын» не нужны никакие эпитеты. «Успешный», «умный», «учится в престижном университете» – для нее эти слова значили не больше, чем пылинка в воздухе. Сын – это просто сын. Поэтому, если бы я забросил учебу…
Да, я правда был безнадежным и плохим человеком.
– Слушай… такое дело…
– Что ж ты все «дело» да «дело»? Хочешь что-то сказать – говори.
– Ну… то есть… я…
Мама, конечно, не могла знать того, чего не знал даже Сумин. Я хотел спросить не про «Гауди» или сад Чжина и уж точно не про BlackPine, с которой там встретился. Просто…
– Мне в школе дали согласие на обработку данных, нужно, чтобы родители подписали.
Я зашел в комнату и принес лист бумаги. Мама, глотнув кофе, мельком взглянула на меня.
– Ты что, так долго тянул, чтобы подпись попросить?
Конечно нет. Хотелось спросить, каким был брат, каким сыном он остался в ее памяти. Никогда я не заводил разговор о нем первым. Не потому, что была причина, а просто… казалось, так правильно.
– Что? Есть еще что-то, что хочешь сказать?
И все равно мне трудно было спросить у мамы о Чжине.
– У меня исчез школьный галстук.
– Опять? Да что ж ты за…
Мама резко встала и распахнула дверь в мою комнату.
– У тебя там что, живет призрак, который питается только галстуками? Все время разбрасываешь их где попало – вот и теряешь. Может, он под кроватью или между столом и стеной завалился? Хорошо искал?
«Что ж ты за…» – значило ли это, что брат никогда так не делал?
Из приоткрытой двери донесся резкий мамин голос:
– Вот же он, под столом.
Она, явно гордясь собой, потрясала измятым галстуком. Это напоминало мои спутанные мысли – хотелось, чтобы кто-то так же встряхнул меня и выбил из головы весь этот хлам.
– Сынок, больше нечего маме сказать? – спросила она, вкладывая галстук мне в руку.
Я шумно втянул воздух, бросил: «Нет», и поспешно зашел в комнату.
– Чжин, мама что-то заподозрила?
– Скажи как все было первым.
Вот и я о том же. Очень хотелось знать, что это за правда, о которой он все время говорил. В этом доме были две вещи, которые чем больше ищешь, тем труднее найти: мой школьный галстук и прошлое брата, окутанное тайной.
Помятый галстук я встряхнул и повесил на крючок вместе с рубашкой.
Ученики, идущие в школу, всегда напоминали толпу зомби, но в понедельник утром – особенно. Будто энергия и душа вылетели из них, оставив лишь пустые оболочки.
– Что ты хочешь этим сказать?
Вместо ответа я почесал висок.
– Какую часть себя ты показываешь людям?
Честно говоря, даже я сам не до конца понимал, что имел в виду. Но другой формулировки не приходило в голову.
– То есть, насколько я с ними честен?
Вот уж кто понимал все с полуслова! Я радостно кивнул. Доун возвел глаза к потолку и, размышляя вслух, произнес:
– Есть ли на свете человек, который был бы честен на сто процентов?
Это был самый точный ответ. Как бы близки люди ни были, невозможно показать другому все. Даже от семьи скрываешь немало. Например, что смотрел фильм с возрастным ограничением, пил настойку за спиной у отца или, из любопытства, курил за углом. В моем случае – заходил в комнату брата и без разрешения открывал его «ящик Пандоры». Или тайком от мамы вызывал брата с того света благодаря данным с внешнего жесткого диска.
– А ты сам насколько честен с другими? – спросил Доун.
Мой взгляд бессильно устремился к ногам. Специально я никого не обманывал, но так вышло, что историю о брате всякий раз перепрыгивал, как камень в «классиках». И до сих пор не рассказывал об этом никому, даже другу, которого считал самым близким.
– Ну… не знаю.
– Тайна похожа на тень, правда? Не бывает людей без тени. Более того, чем ярче свет, тем резче контуры, и в зависимости от положения солнца тень то удлиняется, то сокращается. Вот и секреты – то множатся, то уменьшаются, то кажутся серьезнее, то легче.
– Тень?..
Доун пожал плечами и продолжил:
– Она ведь не всегда означает что-то неприятное. Вспомни игры с тенями в детстве. Разве все секреты в мире обязательно должны быть плохими?
Я обернулся к другу. Мне казалось, в Fishing Land он только рыбу ловил, а выходит, и мыслей всяких надумал немало.
– Значит, бывают и неплохие секреты…
– Секрет и ложь – не одно и то же. Не хотеть рассказывать и сознательно обманывать – разные вещи.
Интересно, секрет брата – какая тень? Наверное, по крайней мере не мрачная? Может, веселая и беззаботная, как зверюшки, которых составляли из пальцев и показывали на стене? Тогда почему BlackPine, спокойно поздоровавшись с аватаром, появившимся спустя двенадцать лет, ни о чем Чжина не спросила?
– С чего ты вдруг такие вопросы задаешь?
Доун ткнул меня пальцем в бок.
– Если бы кто-то спросил тебя обо мне…
– О тебе? О Сону Хёке?
Я сделал неопределенное выражение лица, как бы соглашаясь. Взгляд Доуна снова обратился в пространство.
– Если бы кто-то спросил, каким другом был Хёк, что бы я ответил? Ты об этом?
И как у него получалось все так четко разложить?
– Ну-у… Рассказал бы, что знаю. Что еще добавить? А ты в выходные случайно ничего не натворил? Попал в неприятности? Теперь полицейские придут ко мне, сунут твое фото и скажут: «Дружишь с этим парнем? Где он сейчас?» – и все в таком духе?
– Придурок, да тебе точно нужно кино снимать.
Я цокнул в притворном раздражении, но ответил Доун и правда правильно. Выходит, он знал лишь того меня, которого видел сам. Но… правильно ли я понял его слова?
Во время обеденного перерыва те, кто собирался играть в баскетбол, сорвались в столовую, едва раздался звонок. В последнее время у меня совсем пропал аппетит, но пропускать обед все же не хотелось – нужно хоть что-то закинуть в желудок, чтобы досидеть до конца дневных уроков. С тихим стоном я поднялся с места. Волоча ноги по коридору, краем глаза заглянул в открытую заднюю дверь «В»-класса. И там, в пустом кабинете и полном одиночестве, я увидел знакомое лицо.
– Ты что, не идешь на обед? Чего тут один торчишь? – Интересно, куда подевались друзья этого Репея? Почему он сидел один? – Тоже не нравится, что сегодня дают? Ничего не поделать, есть-то надо.
Я мотнул головой, показывая, чтобы Доун шел со мной. Он нехотя поднялся.
– Что-то случилось? – Я ткнул его в бок.
– Что?
– Ничего. Пошли.
Доун широким шагом пошел по коридору. Неужели учитель отругал? Хотя из-за такой мелочи друг бы так не скис.
– Эй, подожди, – сказал я, догнал его и закинул руку ему на плечо.
Что случилось стало ясно уже в столовой. Стоило Доуну войти, как парни из его класса засвистели, а девчонки, склонив друг к другу головы, принялись перешептываться. Лицо друга заметно потемнело.
Атмосфера стала явно неспокойной. Что-то определенно происходило, но что именно – только предстояло узнать. Я сел и стал есть. Спрашивать все равно бесполезно – Доун бы не ответил. Лучше сначала понаблюдать за реакцией окружающих.
В этот момент раздался грохот отодвигаемых стульев, и несколько ребят с подносами остановились у нашего стола.
– Эй, Цербер, приятного аппетита. Тебе вообще три лепешки за раз съесть надо.
– Коровьи? Цербер у нас таким не питается!
– Эй, да что ты начал, время обеда же! Аппетит людям перебиваешь.
Я со звоном положил ложку на стол. Настроение и так было не лучшим, а они еще и поесть нормально не давали.
– Вы вообще что творите?
– Да так… Приятного аппетита желаем.
Один из ребят потрепал Доуна по волосам и спокойно ушел. Послышались смешки, показались ухмылки и полные презрения взгляды. Рука друга с зажатыми палочками для еды дрожала.
Как бы ни был устроен мир, школа работала по собственным законам. Иногда они запускали невидимый тайфун, который в миг переворачивал все вверх дном. Сейчас Доун стоял прямо в его эпицентре.
– Что за Цербер?
Вряд ли они имели в виду пса с тремя головами, сторожившего ад. Наверняка под этим словом скрывался особый смысл. И я спрашивал именно про эту ухмылку.
– Да ничего. Просто шутка.
– Шутка? Из-за какой-то шутки ты побелел, как мукой осыпанный?
Доун без сил опустил голову. Его тревожный взгляд упал на пол.
– Не хочешь говорить? Мне самому спросить у этих козлов?
– Да нет. Дело не в этом.
– А в чем? Скажи.
У Доуна был хороший характер. Он всегда умел со всеми ладить, никогда не жаловался и не лез в конфликты. И вот в одночасье стал мишенью. Значило ли это, что кто-то перепутал его терпение со слабостью?
– Аппетит пропал. Пошли.
Я взял поднос и встал. За спиной скрипнуло отодвигаемое кресло. Доун остался сидеть, безвольно опустив руки на колени.
– Я совсем не это имел в виду…
Весенние листья гинкго блестели густой зеленью. На бледно-голубом акварельном небе плыли сливочные облака. За высоким забором слышались гудки машин, под баскетбольной корзиной вперемешку с бранью звенел смех. Мяч, пролетая сквозь кольцо, ударялся о пол, и эхо разлеталось по двору. День стоял тихий, теплый и ленивый – тот, что сам по себе поднимает настроение. Но я сорвался на Доуна.
– Если тебе стало неприятно, не надо было брать!
– Но как не взять, когда дарят и так настойчиво просят съесть?
Вот почему он жевал печенье, как корова – траву.
– Ладно, от печенья ты отказаться не мог. Но на этом надо было остановиться. Зачем шоколад-то дарить?
– Я же сказал – чувствовал себя обязанным. Если бы это был обычный крекер, может, не стал бы заморачиваться. Но оказалось, печенье дорогое. Вот и купил шоколад в ответ. Тем более, после Дня святого Валентина его продавали со скидкой. Она мне дорогой подарок сделала, а я что должен был – леденец на палочке вручить?
– Ты сейчас серьезно?..
Я раскрыл рот от удивления и провел рукой по волосам, не зная, с какого момента все пошло наперекосяк. Виновата Чжухи, которая подарила дорогое печенье в благодарность за помощь с одной задачей? Или этот непроходимо прямолинейный болван, который в ответ притащил шоколад?.. Как он мог понимать меня с полуслова и при этом не замечать очевидного? Похоже, Доун всю интуицию скормил рыбам как прикормку.
– Я правда не понимаю, что сделал не так.
Если разобраться, формально он ни в чем не провинился. Просто чужую чрезмерную любезность «уравновесил» своей. Ошибкой оказалось то, что он не догадался: за этим подарком скрывалось нечто важное. Вот и не понял, почему Чжухи так холодно встретила его, когда он ходил на разведку к старшеклассникам. И даже представить не мог, как теперь его обсуждали! За какие-то несколько дней Доун превратился в ухажера-ветреника, трехглавого пса из ада.
– Эй, дурачье. Что, правда не врубаешься? Ты ей с самого начала нравился. Задачка по математике – только предлог. Она просто хотела показать, что ты ей не безразличен. А ты…
– Сказал же – я не знал! И когда отдавал шоколад, прямо объяснил Чжухи, что мне понравилось печенье, но это слишком щедрый подарок, поэтому и решил сделать ответный. Сказал ей это в лицо. – Доун закусил губу, глядя на меня с обидой. – Я думал, надо просто быть добрым со всеми. Что этого достаточно… – Его голос ослаб и затих. – Хёк, мне… мне правда сложно.
Звонок возвестил об окончании большой перемены. Испуганные звуком голуби шумно взмыли в небо. Ребята, сидевшие группками, поднялись с мест. Я съел всего пару ложек, но на сердце стало тяжело. К горлу подступила горечь, будто еда встала комом. Нельзя было отрицать слова Доуна. Мне и самому все вокруг казалось непосильным и сложным.
«А кто навязал подарок человеку, который говорил, что ему неловко? И что за жалкое зрелище? Да и ребята хороши. Так интересно – спросили бы обе стороны и выслушали все как было. Зачем верить словам одного человека и разносить нелепые слухи? Это же не Средневековая Европа, чтобы ради забавы устраивать охоту на ведьм. Как же тошно от этого».
Я бормотал под нос, стоя у умывальника и моя руки. В фильмах и дорамах в такие моменты рядом обязательно находился персонаж, который подслушивал. Так что я специально говорил погромче.
– Не тебе об этом рассуждать. Кто среди нас был самым рьяным охотником на ведьм?
Телефоны на входе в школу у всех отобрали, но мне снова слышался голос брата.
– Что за чушь? Когда это?..
– Ты первым начал его подначивать – спрашивал, встречаются они или нет. Он говорил, что это не так, но ты додумал и стал поддевать. Или я ошибаюсь?
– Да я без задней мысли…
– А остальные ребята с задней мыслью, что ли?
Невидимая рука тяжело легла на плечо. Из меня высосало все силы, захотелось просто осесть на пол. Я перекрыл воду и, развернувшись, вышел из туалета.
«Я же сказал, что это не так».
С самого начала Доун все отрицал. Четко обозначил: нет ни отношений, ни чувств. Да, ситуацию будто специально создали, чтобы понять ее неправильно. Но все было лишь догадкой, и сам Доун много раз повторял: нет, это не так.
«Ну-у… Рассказал бы, что знаю. Что еще добавить?»
Проблема в том, что мы принимали за истинную целую картину только ту сторону человека, которую видели. В итоге рождались обиды – и всегда кто-то оказывался ранен. А другой, ничего не понимая, вдруг превращался в монстра. Среди тех, кто сделал это с Доуном, наверняка был и я.
– Если подавлять злость, заболеешь.
Голос то ли брата, то ли моей совести гудел в ушах.
– Наверное. Совсем все в себе держать нельзя, да?
Я вернулся в класс и сел за парту. Начался пятый урок, учитель распахнул дверь. Мне как всегда – но сегодня особенно сильно – казалось, что я ничего не усваивал.
– Сегодня слушайте внимательно, будет важная тема.
Да хоть говорите, хоть нет – толку мало. Те, кто учился хорошо, и без напоминаний могут сосредоточиться. А у остальных голова была забита посторонними мыслями: что съесть на ужин, во что сыграть в NAN… Стоило вспомнить о метавселенной, как изо рта невольно вырвался тяжелый вздох. И в реальном, и в виртуальном мире люди только и делали, что тревожили других.
Мои пальцы так яростно давили ручкой на бумагу, что испортили стержень. Пока я витал в мыслях, уроки закончились. Выйдя из класса, я пошел по коридору и остановился у темного кабинета рисования. Стоило открыть дверь, как взгляд наткнулся на гипсовый бюст на полке. Лицо, нахмуренное до предела, сейчас в точности походило на мое. Кажется, это Агриппа? Говорили, он построил какой-то великий храм. Может, поэтому у него было такое мрачное выражение.
На стене над белым бюстом висел бронзовый барельеф с изображением сосны. В углу стояли мольберты, в воздухе висел особый запах кабинета рисования. В это время здесь точно никого не могло быть. И все же я пришел, чтобы кое с кем встретиться. Вероятность – пятьдесят на пятьдесят? Или шесть к четырем? Может, даже восемь к двум. Шанс, что Чжухи не придет, – шесть или восемь. А что придет – соответственно четыре или два. В любом случае он был крайне мал.
Когда я предложил встретиться в кабинете рисования, Чжухи промолчала. В классе «В» Доуна не оказалось. Тот, кто хоть раз становился жертвой охоты на ведьм, знал: за одну перемену, за эти короткие минуты могло произойти многое… И стоило раздаться звонку, как он тут же исчез из класса.
– Придет – проблема, не придет – тоже проблема.
Я постукивал носком ботинка по ножке стула.
И что сказать, если она все-таки появится? Сам себя спросил – и не нашел внятного ответа. Но сидеть сложа руки было нельзя. Я не был уверен, что шел правильным путем, но должен был что-то сделать. Хоть одно я точно мог передать: Доун не одинок. И к тому же слегка предупредить – если будет дальше распускать слухи, я этого так не оставлю.
– Черт… Своих проблем по горло, так еще этот… – пробормотал я.
В этот момент дверь в кабинет рисования со скрипом распахнулась. Я выпрямился, оторвавшись от парты, на которую опирался. Вошла Чжухи с волосами, стянутыми в высокий хвост.
– Зачем ты меня позвал?
Я стер каменное выражение с лица и широко улыбнулся. Тут же на ее собственном появилось недоумение: «Что за чокнутый?» читалось во взгляде.
– Ты что, издеваешься? Зачем позвал, спрашиваю.
– Просто.
Чжухи фыркнула, словно считала мои слова полным бредом.
– А ты чего пришла? – спросил я в ответ.
– Ты же позвал, – растерялась Чжухи.
– Вот как… – Я кивнул, будто так и думал. – Значит, если кто-то зовет, ты всегда приходишь?
– Что?
– Ты ведь меня знаешь?
Конечно она знала. В день, когда мы ходили к старшеклассникам, я стоял рядом с Доуном. Чжухи очень тщательно оглядела меня тогда с головы до ног.
– Это Доун попросил? Чтобы ты за него меня отругал?
– Судя по тому, как ты говоришь, похоже, есть за что.
– Он играл чужими чувствами.
В ее глазах вспыхнула злость, и я понял наверняка: Доун нравился ей по-настоящему. Поэтому тем более нельзя было так с ним обращаться.
– Он не в курсе. Я сам хотел увидеться.
Чжухи нахмурилась, полная подозрений.
– И как я тебе?
– Эй!
– Что, не нравлюсь?
– Хватит. – Она развернулась, показывая, что разговор окончен, и пошла к двери. – Сегодня ты была со мной наедине в кабинете рисования.
Чжухи замерла и медленно обернулась.
– С ума сошел?
Можно было и не говорить, я и так это знал.
– Ты встречаешься наедине с теми, к кому не испытываешь чувств?
– …
– И кто еще с кем играет.
Она только покачала головой, словно устав.
– Вы и правда дети. Зачем так ребячиться…
– Ребячиться? А кто всучил Доуну печенья, хотя он явно всем видом показывал, что не хочет их брать?
– А он, значит…
– Шоколад? К этому ты ведешь? Когда Доун отдал тебе его, что сказал? Что получил от тебя слишком дорогой подарок, чувствует себя неловко и потому извиняется.
Чжухи прикусила нижнюю губу.
– Как думаешь, стоит ли, как только ты выйдешь из кабинета, пойти и рассказать всем, что я позвал тебя сюда, что ты пришла и что мы сегодня… – я пожал плечами, – …были здесь вдвоем?
– Смешно. Думаешь, кто-то поверит?
На лице Чжухи мелькнула кривая усмешка. Я шагнул ближе.
– Ты ведь сама в школе учишься, знаешь, как это работает.
– …
– Все видят лишь то, что хотят видеть, и слышат то, что хотят слышать. Ты можешь тысячу раз все отрицать, но мне достаточно будет рассказать две простые истины. Во-первых… – я поднял палец, – …о моем одностороннем «особом отношении» к тебе. – Затем добавил второй: – И то, что мы были вдвоем в кабинете рисования.
Чем «пикантнее» слух, тем охотнее люди его принимают. Главное – насколько он интересный. А правда это или нет, почти не имеет значения. Если я уверен, что знаю правду, – этого достаточно. Иллюзии существовали не только в виртуальном мире.
– Ты просто мусор, – процедила Чжухи.
Я пожал плечами с равнодушным видом.
– Учился у лучших умалчивать о важном и рассказывать то, что выгодно. А остальные поверят. Еще и приукрасят по-своему, раздуют историю. Так всего за несколько часов можно кого угодно превратить в полного отброса. Спасибо, что показала как.
– Делай что хочешь, – холодно бросила Чжухи и отвернулась.
– Тебе ведь самой неприятно, да? Не ожидала, что все так далеко зайдет.
Ее рука, потянувшаяся к двери, остановилась.
– Я знаю, твои чувства были настоящими. И этот туповатый, неповоротливый парень их толком не оценил.
– …
– Доун сказал, для него это слишком сложно.
– …
– У тебя ведь так же, да?
Ей было обидно и больно. Горько от уязвленной гордости, от предательства. И еще ее раздражало, что, пока она страдала, Доун мог беззаботно смеяться с друзьями. В сердцах она вывалила все, что копилось внутри, а опомнилась, когда зашла слишком далеко. И путь назад оказался отрезан.
Пусть без злого умысла, но Чжухи совершила ошибку. Когда самовольно толкуешь и решаешь за другого, что он чувствует, – это может обернуться страшным насилием. Сегодня и она, и я поняли: больше всего такая ошибка ранит не «ту сторону», а самого тебя.
Чжухи вышла из кабинета рисования. Я наконец выдохнул.
– Вот черт… Опять натворил дел. Надо было сидеть тихо, а я только все усугубил.
Впрочем, было уже поздно. Все, что можно расчесать, я расчесал. Почему человек осознавал ошибку только постфактум? Видимо, потому и существовало слово «сожаление»…
Я достал телефон и набрал сообщение:
– Погода сегодня – самое то для рыбалки. Увидимся позже.
Ответа не пришло. Засунув руки в карманы, я вышел из класса.
Доун сидел у тихого озера. Его поза напоминала гипсовую статую из кабинета рисования.
– Как ты и говорил, все это правда трудно.
Человеческие чувства невозможно увидеть, и выражение лица – далеко не все. Даже если мы живем в одно время и в похожих условиях, мысли и чувства у всех разные. Наверное, поэтому возникали недопонимание, неприязнь, конфликты.
– Я был изгоем, – спокойно произнес Доун. Слова упали, как камешки в воду, и от них в груди разошлись мягкие круги. – В начальной школе меня травили. Я перевелся сюда именно из-за этого.
Я глупо моргнул в ответ. Оказывается, как в игре можно войти в желаемый мир, так и в реальности каждый жил в собственном. Мне казалось, мы с Доуном выросли в одинаковой среде, а на самом деле наши жизни были совершенно разными.
– В детстве я был очень замкнутым. Молчаливым, тихим. Не любил отвечать у доски, а если просили читать вслух, запинался даже на знакомых словах. Голос дрожал. В первом классе еще туда-сюда, но с годами я стал казаться легкой мишенью – слабым и беззащитным. Молчун, к тому же растяпа…
Он притих. Поплавок дернулся. На экране мелькнуло уведомление, что рыба попалась на крючок, – сигнал тянуть. Но Доун даже не обратил внимания.
– Почему немногословность – проблема? Даже ребенком я этого не понимал. Видимо, все-таки дело во мне. Может, я правда был «отбросом», как мне говорили. Помню, однажды сосед по парте протянул мармеладку. Я растерялся: зачем? Просто уставился, а он вдруг взорвался: мол, даже «спасибо» сказать не можешь. Это была приманка, чтобы меня поддеть, а я, дурак, заглотил наживку. Такие мелочи повторялись снова и снова, и в конце концов родители узнали. К тому времени еще и маме пришлось менять работу, так что переезд сюда случился как бы заодно.
Я думал, что Доун от природы общительный и мягкий. Он легко подходил к незнакомым ребятам, вокруг него всегда толпились друзья.
– Тогда я начал стараться изо всех сил. Нельзя было снова вести себя как растяпа. Поэтому я изображал максимально яркого, веселого парня, сам шел на контакт, делал вид, что я такой компанейский. Иначе снова стали бы дразнить, приняли бы за дурака. Или того хуже – сделали мишенью. Я старался до изнеможения. Сначала было тяжело, но день за днем становилось легче, и мне даже удалось встретить хороших друзей.
Доун слегка улыбнулся. Не знаю, был ли я в числе тех самых «хороших друзей». Найти ответ на этот вопрос мне вряд ли удастся.
– Но даже когда проводишь время весело в шумной компании… – он тихо вздохнул, – …морально выматываешься. Тогда такие спокойные минуты мне просто необходимы.
– …
– Знаешь, люди разряжаются, как батарейки. Тогда их обязательно надо подзарядить.
Для Доуна Fishing Land – единственное место, где он мог перевести дух. А я не понимал и считал это скучным занятием. Насмехался, называл друга унылым и старомодным.
– Хёк, мне не только трудно даются отношения с людьми… – Его взгляд скользнул к озеру. Долго-долго Доун словно разглядывал поверхность воды. – Мне все еще бывает страшно.
Я думал, это парень с легким характером, ведь он так быстро сходился с людьми. Прилипал к ним, словно репей, цепляющийся за все подряд. Оказывается, каждый день был для него борьбой. Он прилагал массу усилий – в одиночку.
– Я и представить не мог…
Только теперь я начал понимать, каково было Доуну. Сколько он, должно быть, натерпелся, когда ребята язвили без повода. Почему так бледнел, почему его руки дрожали от растерянности. И именно я тогда накричал на него. Разозлился за шоколадку. Я понятия не имел, что Доун поступил так потому, что изо всех сил старался не попасться на приманку снова.
– Откуда ты мог знать? – сказал он. – Я ведь не говорил. Никогда не показывал. Неудивительно, что ты был не в курсе.
– …
– Вот почему отношения между людьми всегда трудные… и немного страшные. – Поплавок дрогнул. Доун поднял удочку, и в воздухе забилась синяя лента. – Сегодня хорошо клюет.
По лицу друга скользнула улыбка – прохладная, словно только вытащенная из воды рыба.