Конец этого года был роковым для России вследствие внезапной смерти Императрицы. Ей был тогда шестьдесят седьмой год. 5 ноября Императрица Екатерина встала, по своему обыкновению, между 6 и 7 часами утра; откушав кофе, принялась за обычные свои занятия, но вскоре увидели, что она удалилась в служебный покой, и так как по прошествии некоторого времени из него не выходила, то женщины из ее прислуги встревожились; действительно, войдя в ее кабинет, ее нашли на полу, пораженной апоплексическим ударом. Ее положили на постель, тревога распространилась по дворцу, появилась и врачебная помощь, но тщетно. Через несколько часов она испустила последний вздох среди плача и стенания своих слуг.
С некоторого времени Императрица слишком пополнела, впрочем, у нее иного недуга не было, кроме случайной опухоли ног, на которых появилась недавно какая-то сыпь. Она сначала пренебрегла действительными лекарствами, которые могла бы ей дать медицина, потому что она мало верила в это гадательное искусство. Однако, так как эта сыпь ей надоела, что она часто говорила своему медику доктору Роджерсону, что ему следовало бы укрепить ей ноги и избавить ее от этой сыпи. Он отказался, потому что знал сидячий образ жизни, который вела Императрица, полагал, что этот исход, явленный самой природой, будет благоприятствовать ее здоровью.
Случилось по несчастью, что один грек по имени Ламбро Каччиони[365] прибыл в это время в Петербург{I}. Он отличился в турецкую войну и был принят Императрицей по заслугам. Раз, вечером, когда зашла речь о здоровье, а потом о болезнях ног, он рассказал, что вылечил сыпь, употребляя соленую воду. Тогда Императрица, тайком от своего медика, приказала привезти воды из Северного моря и делала из нее частые ножные ванны, они произвели желаемое действие и, как мне говорил впоследствии доктор Роджерсон, вероятно вызвали апоплексический удар.
Едва прошло несколько часов со времени кончины Екатерины II, как Император Павел принялся за дело разрушения.
Натуру Павла можно объяснить лишь его деяниями, ибо в истории она беспримерна, и трудно было бы приискать выражения, чтобы ее определить.
Исполненный маниями, он, кроме того, подвержен был запальчивости, доходившей иногда до бешенства. Эти склонности затихали лишь в те минуты, которые можно назвать явными, и, скрытые иногда под формами, данными ему заботливым воспоминанием, они прорывались внезапно, когда того наименее ожидали вследствие ничтожно малых или презренных причин. Он видел преступления в самых невинных поступках, и эти мнимые поступки служили предлогом к его запальчивости.
Мы уже рассказывали, отвечая клеветникам Императрицы Екатерины, о средствах, ею принятых к обузданию наклонностей ее сына; каким образом, полагая, что он уже достиг возраста, в котором его можно посвятить в таинства политических и государственных дел, она пыталась приобщить его к своим работам и со столь малым успехом, что, как говорил статс-секретарь Императрицы князь Безбородко, присутствовавший при этих заседаниях, никогда ни Императрица, ни он не могли ничего дать ему понять, и цесаревич разумел все навыворот. Тогда мы увидели, что она решилась предоставить его себе самому, надеясь по крайней мере смягчить его и, зная его большую страсть к упражнениям военным, дозволила ему сформировать несколько батальонов, которым он производил учения, одев их по своему усмотрению, и с помощью которых он поработил империю, разделив ее между ними.
Таким образом, в несколько часов он отбросил Россию за несколько веков назад. Дворец, в каком помещался один из самых блестящих европейских дворов, был превращен в кордегардию, и когда благодетельный гений, единый охранитель общественной безопасности, испустил последний вздох, вся нация снова погрузилась в апатию рабства. Выразив свое удовольствие по поводу кончины матери пожалованием голубой ленты Н. Зубову, который привез ему известие о ней, Император стал преследовать особ таких, которые были к ней привязаны. Будучи слишком робок, чтобы на что-либо решиться при ее жизни, он не посовестился оскорбить ее память. Говорили, будто Людовик XI, услышав о смерти своего отца, на радостях позабыл дать приказание о его похоронах. Павел лишил останки своей матери почестей, им подобавших, чтобы заняться лишь отрытием из могилы Петра III, погребенного в Невской лавре 34 года тому назад. Он нашел в могиле только ботфорты и пыль. Павел приказал покрыть все это немецким мундиром и с великой пышностью перенести во дворец, где останки поставили на великолепный катафалк, на почетном месте, тогда как тело Императрицы выставлено было в виде принадлежности побочной. Вокруг собрались все хорошо или дурно служившие при покойнике Петре III. Император приказал одеть их в немецкий мундир того времени и принудил графа Алексея Орлова присутствовать при этой церемонии. Носился слух, будто Алексей Орлов должен был подвергнуться обезглавлению среди церемонии, но пожилая девица Нелидова[366], друг Павла, имела настолько власти, чтобы отговорить его от начинания своего царствования этим убийством. Цель его заключалась в том, чтобы пробудить не только в памяти русских, но и всей Европы, ошибочное и неблагосклонное понятие о той, которая восшествием своим на престол избавила Россию от царствования, запятнанного разгульством, и столь славно оправдала это похищение власти, если уже непременно хотят употребить это слово.
Меня уверяли, что по прочтении письма Алексея Орлова, найденного графом Безбородко между бумагами Императрицы, Император Павел перекрестился, благодаря Бога за то, что он даровал ему это доказательство того, что она никогда не давала приказания о смерти Петра III, но возможно, что в это время оно еще не было ему известно.
Узаконив таким образом самые оскорбительные подозрения насчет своей матери, он захотел выставить напоказ ее слабости. У нее был сын, которого звали графом Бобринским[367]. Воспитание он получил в кадетском корпусе, основанном Ею для армии, но так мало оказал успехов в своем учении, что Она отправила его путешествовать; и от этого не было большой пользы, и по его возвращении он оказался до того лишенным дарований, которые надеялась найти в нем ее материнская нежность, и до такой степени преданным распутству, что Императрице было совестно дать ему какую-либо должность. Поэтому она ограничилась доставлением ему средств жить прилично во внутренних губерниях Империи. Император Павел заблагорассудил, однако, признать его всенародно своим братом и пожаловать ему обширные имения.
Не довольствуясь этим главным мщением, он доставил себе еще маленькое удовольствие в упразднении Георгиевского и Владимирского орденов[368], ею учрежденных. Он наказывал даже за недостаток
Император Павел I
знаков уважения, коих, как он думал, был предметом еще в бытность свою великим князем. Были примеры заключения людей в тюрьму за то, что они несколько лет тому назад не поклонились ему при встрече на гулянье. Он объявил преступниками всех носивших круглые шляпы, жилеты, жабо, сапоги с отворотами и гражданские платья с откидными воротниками. Надлежало, чтобы весь свет нарядился на старинный немецкий лад, то есть чтобы носили треуголки, камзолы с полами, кафтаны со стоячими воротниками и ботфорты. Здесь уместно сказать, что примеры отцов утрачиваются для сыновей, ибо он не довольствовался, подобно Петру III, онемечением армии, но захотел онемечить всю нацию, самые экипажи, кучера и лошади должны были подвергнуться этой реформе. Не смели употреблять маленьких карет и русской упряжки. Полиция целый день гонялась за круглыми шляпами, которые он приказал срывать с прохожих и приколачивать гвоздями к фанерным столбам, в виде пародии на французскую революцию, вешавшую людей на фонарях. Его агенты с ножами в руках бросались на всех, у которых наряд оказывался в разладе с новой Императорской системой: у одних они срезывали воротники на кафтанах, у других жабо, у третьих сапожные отвороты.
В минуту кончины Императрицы, я, по болезни, не выходил из комнаты, и когда ко мне приехали морские офицеры, то я их узнать не мог, до такой степени их изменил новый наряд. Прежний морской мундир был заменен зеленым, прусского покроя времен Фридриха; ботфорты, шпага на портупее через плечо, трость и перчатки с крагами дополняли это одеяние.
Андреевский крест в средине звезды был заменен двуглавым орлом, почти похожим на прусского черного орла. Он в то же время объявил, что эта замена будет иметь место лишь для кавалеров, им пожалованных, отличие, лестное для тех, кои получили эту почесть от Екатерины II. Затем ему вздумалось жаловать ордена духовенству, классу людей, утверждающему, по крайней мере, что он отрекается от тщеславия мирского. С.-Петербургский митрополит поэтому получил орден св. Андрея, но дабы напомнить своим подданным, что Император — глава Церкви, он вознамерился сам служить обедню. Великого труда стоило отговорить его от подобного фарса.
После этих мер первой необходимости он стал думать о своем короновании. Новый двор, дипломатический корпус, военные, преданные ему и все те, которым его воцарение принесло выгоды, отправились в Москву. Один из статс-секретарей Нелединский[369] со своими адъютантами, сопутствовавший Императору в этой поездке, рассказывали мне, что он по временам приказывал делать остановки, дабы составить указ с выговорами или губернатору, или кому-либо из подчиненных, относительно состояния дорог, мостов и проч. При одном из подобных случаев он приказал позвать Нелединского и, взмахнув рукой из дверей кареты, сказал ему: “Видите, вы, это там? Напишите указ по этому предмету”. Тот остался в великом недоумении, что же это был за предмет, на который ему указал Император. Поэтому он весьма осторожно написал неясный выговор губернатору, Император, прибыв поздно на ночлег, также очень торопился выехать на следующий день, так что, когда новые поводы к выговорам изгладили воспоминания, выраженные накануне, то Нелединский и не позаботился напомнить о нем.
Коронование происходило среди азиатской пышности и сопровождалось многими празднованиями. Замечательнейшим из них был праздник, данный графом Шереметьевым[370] в его загородном доме. Дорога, которая вела к нему, была декорирована и иллюминована на протяжении нескольких верст, равно как и дворец. Внутри дома столы, отягощенные золотой и серебряной посудой, представили многочисленным гостям, которые могли разместиться соответственно их достоинствам, все изысканнейшие произведения России и чужих краев.
До возвращения своего в Петербург, Император установил порядок престолонаследия и акт об оном приказал положить в Московский (Успенский) Собор.
В отсутствии Павла Петербургский губернатор[371] не мог придумать приятнейшего для него сюрприза, как приказав окрасить общественные здания и будки часовых белой и черной красками, в клетку, как это принято в Пруссии. Столь нежная внимательность много способствовала упрочению за ним благосклонности Государя.
Известно, что Петр I приводил в исполнение свои реформы ударами топора; Павел не знал других способов, кроме ордеров (дневных приказов) и повелений полиции. Вот несколько образцов его ордеров с приложением заметок для облегчения уразумения читателю.
Ордер 1 декабря 1797 г.
“Государь Император делает примечание военному губернатору С. Петербургскому, чтобы более было учтивости на улицах.”
Ордер 7 января 1798 г.
“Запрещается всем чинам впредь без маскарадного платья ездить в маскарад, а ежели впредь кто случится в собственном кафтане или мундире без маскарадного платья, таковых брать под караул.”
Ордер 20 января.
“Воспрещается всем ношение фраков, а позволяется иметь немецкое платье с одинаким стоячим воротником шириной не менее, как в три четверти вершка, обшлага же иметь такого цвету, какого и воротник. Запрещается носить всякого рода жилеты, а вместо оных употреблять обыкновенные немецкие камзолы. Не носить башмаков с лентами, а иметь оные с пряжками, также сапогов, ботинками именуемых, и коротких, стягиваемых впереди снурками и с отворотами. Не увертывать шеи безмерно платками, галстуками или косынками, а повязывать оные приличным образом без излишней толстоты.”
Ордер 3 апреля.
“Чтобы портные отнюдь из немоченого сукна военнослужащим мундиров не делали, в противном случае таковых портных брать под стражу. Как носка перьев на шляпах принадлежит единственно чинам придворного штата, то и запрещается лакеям и кучерам партикулярных людей носить на шляпах перья и плюмажи, а также и банты, какого бы то цвету не было.”
Ордер 28 июля.
“Из доклада, поднесенного нам, аудитора князя Шаховского по делу Апшеронского мушкатерского полка полковника Жукова, усмотрели мы развратные поступки Литовской губернии Брестского городничего Пирха, который, забыв все обязанности служения, противу узаконениев наших, публично ходил в круглой шляпе, во фраке и сею неблагопристойной одеждой ясно изображал развратное свое поведение, употребляя также казенных людей в свои домашние услуги, а потому, выкинув из службы оного городничего Пирха, велели Мы просить прощения при разводе на коленях у полковника Жукова.”
Вследствие некоторых представлений со стороны Петербургского губернатора, что многие частные лица, имея лишь экипажи местного образца, но без средств обзавестись иными, находятся в крайне стесненном положении, Его Величество в великодушии своем имел снисходительность изобразить в своем ордере от 2 октября:
“Дозволяется употреблять здесь в городе для езды желающим дрожки.”
Ордер 10 октября.
“Всем служащим поставленным с мундирами офицерам запрещается в зимнее время носить шубы, а вместо их позволяется носить шинели, подбитые мехом; не служащим же в войсках и без мундира отставленным шинелей с разноцветными и отложными воротниками не носить, а иметь таковые с умеренными стоячими воротниками.
Запрещается всем вообще употреблять шапки стеганые, тафтяные или другой материи.”
Ордер 18 февраля 1799 г.
“Запрещается танцевать вальс.” — это запрещение произошло оттого, что на одном балу Государь, танцевавший вальс с фрейлиной Нелидовой, упал.
Ордер 2 апреля.
“Запрещается иметь тупей, на лоб опущенный.”
Ордер 17 мая.
“Запрещается всем носить низкие большие пукли.”
Ордер 28 июля.
“Чтоб малолетние дети на улицы из домов выпущаемы не были без присмотру.”
Ордер 12 августа.
“Чтоб те, кто желает иметь на окошках горшки с цветами, держали оные во внутреннюю сторону окон, но ест ли на наружную, то не иначе, чтобы были решетки.
Запретить жабов ношение.
Чтоб никто не имел бакенбардов.”
Ордер 4 сентября.
“Чтобы никто не носил ни немецких кафтанов, ни сюртуков с разноцветными воротниками и обшлагами, но чтобы они были одного цвету.”
25 сентября.
“Подтверждается, чтобы в театрах сохранен был должный порядок и тишина.”
28 сентября.
“Подтверждается, чтоб кучера и форейторы, ехавши, не кричали.”
1 октября.
“Чтобы мастеровые ремесленники, приемля от кого бы то ни было из обывателей работы, оканчивали оные непременно в назначенное ими время, удаляяся жалобы по неустойке в слове.”
Ноября 28.
“Воспрещается носить синие женские сюртуки с красными воротниками и белой юбкой.”
6 января 1800 г.
“Повелевается всем встречающим на улице Его Императорское Величество, останавливаться…”
Но впоследствии приказано было выходить из кареты, а дамам стоять у дверец. За одно из подобных мнимых преступлений одна из них была посажена на гауптвахту. Через несколько дней Императору доложили, что эта барыня стояла в своей карете, но, будучи горбата и кривобока, казалась на облик другой, которая сидела бы. Тогда она была отпущена на волю.
Во время разъездов по городу его конвой был занят ловлею тех, которые недостаточно скоро останавливались, или недостаточно быстро сбрасывали шубу или шинель.
23 января.
“Запрещается носить косы штаб- и обер-офицерам, не обрезывая на конце, равно отпускать тонкие на конце косы.”
22 февраля.
“Чтобы хозяева, имеющие надобность иметь собак, отнюдь не выпускали на улицу; прочие же все чтоб были со знаками.”
3 апреля.
“Чтобы все те, кои ордена имеют на сюртуках, шубах и прочем, носили звезды.”
22 апреля
“Чтобы никто цугом в извощичьих экипажах не ездил, кроме как парой или в четыре лошади.”
23 апреля.
“Его Императорское Величество высочайше указать изволит: отнестись ко всем военным, а где есть, и гражданским губернаторам, чтобы мещанские и цеховые собрания, прежде называемые “клубами”, уничтожить во всех местах, где они существуют, и впредь нигде таковых не заводить.”
1 сентября.
“Его Императорское Величество с крайним негодованием усмотреть изволил во время последнего в Гатчине бывшего театрального представления, что некоторые из зрителей во время прежде уже отданных приказаниев по сему предмету, принимали вольность плескать руками, когда Его Величеству одобрения Своего изъявить было неугодно, и, напротив того, воздерживались от плескания, когда Его Величество своим примером показывал желание одобрить игру актеров, равно и то, что при самом дворе Его Величества женский пол не соблюдает в одежде того вида скромности и благопристойности, приличного женскому полу, их званию и состоянию; относит все такие упущения против предпочтения нравственности духу своевольному и неблаговоспитанию, почему принужденным нашелся всему двору своему и гарнизону города Гатчины отказать вход в театр и в церковь, кроме малого числа знающих вход на вечерние собрания, и наказав удаление от своего присутствия собраниев в знак справедливого своего негодования, приказать соизволил сделать приглашение всему городу для предосторожности жителей столицы, дабы вследствие сего извещения, здешняя публика во время представления театрального воздержалась от всяких неблагоприятностей, как-то: стучать тростями, топать ногами, шикать, аплодировать одному, когда публика не аплодирует; так же аплодировать во время пения или действия, и тем отнимать удовольствие у публики безвременным шумом, а потому его высокопревосходительство предложил всем, здесь в городе живущим, обвестись с подписками и с строгим притом подтверждением, что если и засим кто-либо осмелится вопреки вышеписанному учинить, тот предан будет, яко ослушник, суду, к надлежащему его исполнению обвещанием оного сего числа и впредь наблюдением сим предписываю”.
Наказания, которым подвергались ослушники, состояли: для пешеходов в заключении тюремном, в арестах. Имевшие карету лишались их экипажа, который отбирала полиция. Лошадей брали под артиллерию, слуг — в солдаты. Все это независимо от малых исправительных мер, кнута и Сибири.
В это же время был обнародован список различных слов русского языка, запрещенных к употреблению.
Например, запрещались:
обозреть, повелевалось говорить-осмотреть
выполнить — исполнить
степень — класс
приверженность — привязанность
пособие — воспоможение
стража — караул
отряд — деташемент, команда
общество — собрание
гражданин — купец, мещанин
отечество — государство
именитый гражданин — именитый купец, мещанин
пенсия — пенсион.
После кончины Императрицы в России были еще многие замечательные полководцы, как-то: Румянцев, Репнин, Суворов, Каменский, коренные русские. Разумеется, все великие люди, со вступлением на престол Павла I, поспешили удалиться, некоторых он сам тотчас уволил. Граф Разумовский[372] отправился на житье в деревню.
Зная характер их нового государя, они не без скорби взирали на будущность России, эти опасения усилили их чувства сожаления; Румянцев их не пережил.
Узнав о смерти Румянцева, Павел I послал своего курьера поклониться его праху, и, рассказывают, что курьер этот на обратном пути заехал к графу Разумовскому, дабы сообщить ему о смерти фельдмаршала. Когда курьер стал прощаться и спросил графа: “Что прикажете от вас доложить Государю?” Разумовский ответил: “Скажи, что и я умер!” До такой степени каждый боялся за свое спокойствие!
Репнин возвратился ко двору, но преклонные лета, по-видимому, ослабили его способности; он присообщился к секте иллюминатов и при Павле ничего, кроме пошлостей не делал.
Что касается до величайшего из этих полководцев Суворова, он, негодуя на мелочные и смешные нововведения в армии, подал в отставку, и Император Павел сослал его в его поместье и отдал Суворова под надзор полицейского чиновника. Говорили, что Император рассердился на письмо Суворова, в котором было сказано: “Ваше Высочество, вся беда в том, что букли не пушки, а косы не штыки.”
Но что сделал Павел I из армии и какими средствами он добивался желаемых результатов, можно видеть из приказов.
1797 года 14 августа.
“Лб. гв. Преображенского полка поручик Шопелев выключен в Елецкий полк за незнание своей должности, за лень и нерадение, к чему он привык в бытность его при князьях Потемкине и Зубове, где вместо службы обращались в передней и в пляске.”
28 августа.
“Его Императорское Величество недоволен захождением в алинемент[373] от предыдущего баталиона и в оном причиной один или два офицера, которых отыскать и арестовать и подтвердить им, что естьли они для того портят, что идти хотят в отставку, то и прежде из службы могут быть выкинуты.”
11 ноября.
“По высочайшему повелению мичман Фенш, просящийся в отпуск в Англию, отставлен от службы.”
1798 г. февраля 16.
“Лб. гв. Конного полка штаб-ротмистр Бороздин[374] сажается в крепость на 6 месяцев на хлеб и на воду за хвастовство, что он будет пожалован к Его Императорскому Величеству во флигель-адъютанты.”
Апреля 20.
“Уфимского мушкетерского полку подпоручику Томиловскому, просившему о произведении его, в сравнении со сверстниками, чином, отказывается с наддранием просьбы и со взысканием весовых денег, и за такую не дельную просьбу велено его арестовать на неделю.”
1799 января 14.
“Спрашивается штаб-ротмистр граф Шувалов, желает ли он служить, ибо Его Императорское Величество может обойтись и без него.
Отставному матросу Пирогову, просившему о переселении его из Гатчины в Костромскую губернию, отказано, поелику должен жить там, где поселен.”
1800 г. февраля 1.
“Его Императорское Величество, замечая по делу гарнизонного Ретюмского полка о подпоручике Шилкине, что коменданты, вопреки всех установлений, употребляют строевых чинов в казначеи, делается выговор на лицо умершего генерал-майора Врангеля 2-го в пример другим.”
Февраля 24.
“Его Императорское Величество делает выговор генерал-фельдмаршалу Салтыкову 2-му[375] за незнание службы.”
Марта 23.
“Г-н генерал-майор Хитрово[376]! С сожалением усмотрел я из присланных людей вверенного вам полка на укомплектование гвардии, что в полку вашем даете вы людям позитуру, приличную более для кулачного боя, нежели для службы, и во всем не сходственную с данными наставлениями о выправке людей в изданном мной уставе, за что делаю вам выговор к замечанию всей армии.”
Марта 28.
“Генералу Л. Государь Император, получив сего числа рапорт ваш, коим доносите, что вследствие Высочайшего повеления, вам данного, все вами “выполнено будет”, указать изволил: дать вам знать, что “выполняются” только тазы… а должно “исполнять”.
Полковнику Иванову.
“Государь Император на донесение ваше от 28 ноября, что вверенного вам полку подполковник Титов на марше везет с собой женщину, указать изволил: объявить вам “дурака” за то, что мешаетесь не в свое дело.”
Невозможно переписать всех приказов Павла I, характеризующих его правление, но было сосчитано, что ноября 1796 года, в 53 месяца его царствования, он выкинул из службы семь фельдмаршалов, 500 генералов и 2500 офицеров. Сам же он производил офицеров на свой лад, например, камер-паж Нелидов[377] 7 ноября прямо произведен в майоры, через два дня в подполковники, через месяц в полковники, через двадцать дней в генерал-адъютанты и через три месяца — в тайные советники.
Однажды Император ехал в санях и заметил шедшего пьяного офицера. Государь остановился и подозвал офицера к себе. “Вы, г. офицер, пьяны! — закричал Павел, — становитесь на запятки моих саней!”. Испуганный офицер исполнил приказание и, стоя ни жив ни мертв, придумывал, как спастись от ссылки в Сибирь. Вдруг, увидав нищего, офицер закричал кучеру Государя: “Стой, лейб-кучер!”. Государь обернулся, посмотрел удивленно, что бы это могло означать, и сани остановились. Офицер сошел с запяток, подбежал к нищему и подал ему милостыню. Это понравилось Императору. Когда сани снова понеслись, Павел I спросил: “Господин офицер, какой чин ваш?”
“Штабс-капитан, Ваше Императорское Величество.” — ответил арестованный.
“Неправда, сударь, капитан.” — сказал Император.
“Капитан, Ваше Императорское Величество.” — в восторге вскрикнул офицер.
“А нет, неправда — майор!”
“Майор, Ваше Величество!”
Затем Государь куда-то заехал, офицер все стоял на запятках. Наконец Государь вышел и сел в сани.
Вдруг Государь опять спросил: “Господин офицер, какой у вас чин?”
“Майор, Ваше Императорское Величество,” — ответил он.
“А вот неправда, сударь: подполковник!”
Приехав домой, Павел I вошел в подъезд, а офицер радостный вернулся к себе подполковником.
Немец Каннибих, фехтовальный учитель Императора, был произведен сразу при вступлении его на престол в генералы.
Смотры и парады оканчивались иногда весьма печально. Однажды целый гвардейский полк был отправлен за дурную маршировку с плаца прямо в Сибирь и уже из Новгорода его вернули по приказанию одумавшегося Императора.
Император Павел не признавал, чтобы штатские чины отличались чем-либо от военных. Каждый мог за отличие попасть из майоров в тайные советники и обратно — из тайных советников в генерал-адъютанты. Отцы производились за заслуги сыновей. Так в 1799 году 20 апреля вышел следующий приказ: “За верность и преданность нашего действительного тайного советника графа Ростопчина[378] еще в знак нашего к нему благоволения всемилостивейше жалуем отца его, отставного майора Ростопчина в наши действительные статские советники, увольняя его от всех дел.
К числу любимцев Императора принадлежал Петр Валуев, петербургский обер-полицмейстер. В день похорон Екатерины Великой Государь позвал его к себе и, надевая на него орден, сказал: “За погребение моей дочери Ольги вы получили Анну; за погребение моей матери надеваю на вас Александра; теперь уж не мне награждать вас Андреем”.
Образцами справедливости могут служить еще следующие приказы:
1797 г. 28 июля.
“Действительного статского советника и Тобольского губернатора Толстова по прошению его повелеваем от службы уволить; и хотя за долговременное служение и мог он получить пенсион, но за попущение усилиться между ним и тамошним комендантом генерал-майором князем Мещерским вражды и самой службы вред нанести могущий, оного ему не производить.”
12 ноября.
“Его Императорское Величество получив от губернского секретаря Сокерина прошение с жалобой, что он, быв определен сенатом в Великолуцкий нижний земский суд, командирован Московским губернским правлением к производству некоторых тяжебных дел, в тамошний городовой магистрат, Высочайше повелеть изволил: то прошение яко не дельное с наддранием возвратить Сокерину, а самого его за прихотливое желание, посадить на хлеб и воду на неделю.”
1798 г. 20 апреля.
“Надворному советнику и академику Герману[379], просившему воззрения на службу его, объявляется, что как он по месту своему имеет жалованья 1000 р. на год, то Государь Император и считает, что сего для него достаточно.”
Зато своих фаворитов и далеко не академиков он награждал весьма щедро.
Мог ли Суворов при таких порядках служить один час времени?
В своем уединении он занимался изучением предмета, интересовавшего его всю жизнь: познанием во всей его глубине характера русских. Для этого он посещал своих мужичков, переходя из избы в избу и тешась по целым часам разговорами с ними, дабы наблюдать их нравы, вкусы, привычки. Люди, имевшие в том свои выгоды, и раболепные вскоре довели до слуха Императора, что со всех сторон сбегаются посмотреть на фельдмаршала и что опасно допускать проживать ему таким образом. Этого было достаточно, чтобы встревожить того, кто боялся и собственной тени; потому дано было повеление перевести Суворова в одно из его имений, самое отдаленное и не столь доступное посещениям. Здесь он был отдан под надзор полицейского комиссара, которого он любил поддразнивать. По самым незначительным делам его домашнего быта ночью и днем он всегда обращался к тюремщику с испрашением дозволения; последнего до такой степени утомили эти насмешливые поддразнивания, что он как милости просил о замещении себя другим. То же было и с его преемником и со всеми прочими.
Наконец, Император Павел, приняв решение уступить просьбам Австрии, но не желая с своей стороны первым заговаривать с Суворовым, поручил племяннику фельдмаршала князю Горчакову[380] понаведать его и повести дело так, чтобы он попросился опять поступить на службу. Суворов ничего подобного не сделал, поэтому Император вынужден был призвать его из ссылки. Избавясь от присмотра, он поехал всякими проселками и околицами и лишь после долгого ожидания прибыл в Петербург.
Император выслал к заставе навстречу золотую карету, целое парадное шествие; но Суворов, предупрежденный об этом, въехал в город другим путем. Наконец узнали, что он в столице. Государь страшно сердился, что его пропустили без парада и почета. Стали искать тогда Суворова в городе и только к вечеру нашли его у своей кумы, спящим на печке.
На другой день Император прислал первого своего любимца, чтобы его приветствовать. Это был турок, сирота, который, будучи взят в плен еще весьма молодым при штурме Измаила, сделался брадобреем Павла, тогда еще великого князя, потом графом Кутайсовым[381], обвешанным всякого рода орденами.
Ввели его к Суворову, сначала сделавшему вид, что он его не узнает; потом он стал расспрашивать его о каждом из его орденов, справляясь, по какому случаю он их заслужил. Ответ был тот, что все они пожалованы по Императорской милости; тогда следуя за ним во дворец, где всех прежде встретился ему полотер, он бросился к нему на шею, чтобы обнять его, и на замечание Кутайсова, что это простой слуга, отвечал: “знаю, слуга сегодня; но помилуй Бог, кто знает, чем он может быть завтра?” Изгнанник, насмеявшись таким образом над фаворитом, не изменил настроению своего духа и предстал пред Государем.
Генералиссимус Александр Васильевич Суворов
Павел принял его на большом параде. Суворов распростерся у его ног, говоря по-немецки. Как ни старался Император его поднять и заставить говорить по-русски, он отвечал только по-немецки. Можно себе представить этого фельдмаршала-изгнанника, распростертого у ног всемогущего самодержца и смеющегося в присутствии всей собравшейся гвардии. Когда, наконец, он поднялся, Император предложил ему заметить правильность алинемента его войск. Взглянув на линию с одного из ее концов, Суворов сказал: “Восхитительно! Прямее быть нельзя, но под картечью она погнется!”
Через несколько дней Суворов отправился к месту своего назначения. Весьма известны результаты сражений при Нови, при Траббси, его знаменитое отступление из Швейцарии, еще более заслуживающее удивления, нежели эти битвы, и освобождение Италии, отнятой у французских войск. Тем временем Павел I, недовольный Императором австрийским, написал ему письмо, отзывая свои вспомогательные войска.
КОПИЯ С ПИСЬМА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ИМПЕРАТОРА ВСЕРОССИЙСКОГО ЕГО
ВЕЛИЧЕСТВУ ИМПЕРАТОРУ РИМСКОМУ ИЗ ГАТЧИНЫ
ОТ 11 ОКТЯБРЯ 1799 Г.
“Государь, брат мой, Вашему Императорскому Величеству уже должно быть сообщено о последствиях очищения Швейцарии вашею армией, предводимой эрцгерцогом Карлом, невзирая на все в мире причины, чтобы она оставалась там до соединения фельдмаршала князя Италийского с генерал-поручиком Корсаковым[382].
Видя войска мои таким образом покинутыми и преданными неприятелю союзником, на которого я наиболее полагался, политику его, противную моим видам, и спасение Европы, принесенным в жертву замыслам к увеличению монархии вашей, имея, кроме того, прямой повод быть недовольным двуличным и лукавым образом действий вашего министерства, побуждений коего не хочу и знать ради уважения к сану Вашего Императорского Величества, объявляю вам, с тем же чистосердечием, которое заставило меня спешить к вам на помощь и содействовать успехам вашего оружия, что с сей минуты я отступаюсь от интересов ваших, чтобы заняться единственно своими и прочих моих союзников, и что перестаю действовать заодно с Вашим Императорским Величеством, дабы не упрочивать торжества дела неправого.
Есмь, с чувствами должного к вам уважения, Государь брат мой Вашего Императорского величества добрый брат Павел”.
Когда вследствие этого любезного сообщения, сделанного государю-брату Австрийскому, Суворов начал свое движение, чтобы приблизиться к России, казалось, что Император Павел хотел излить на него гнев свой на Императора Австрийского, но устрашенный его дарованиями и репутацией фельдмаршала, и не смея порицать его явно, он приказал объявить 20 марта следующий ордер:
Марта 20.
“Вопреки Высочайше изданного устава, генералиссимус, князь Италийский имел при корпусе своем, по старому обычаю, непременного дежурного генерала, что и дается на замечание всей армии.”
Действительно, во все продолжение кампании Суворов удержал при себе дежурного генерала, Багратиона[383], которого очень уважал, но Император этому не противоречил, и лишь по окончании кампании он вздумал осуждать действия фельдмаршала.
Ордер 22 марта
“Его Императорское Величество с крайним неудовольствием замечает по возвращающимся полкам, сколь мало господа инструкторы и шефы прилагали старания к сохранению службы в том порядке, как Его Императорскому Величеству угодно, и следственно видит, сколько мало усердствовали в исполнении Его воли и службы.”
Одев свои войска, Его Величество занялся их поощрением и обучением генералов ремеслу. Для этого он объявил следующие ордера:
Ордер 9 августа 1800 г.
“Его Императорское Величество, заметя из бывшего сего дня маневра неисполнение Финляндской инспекции по данной им диспозиции и, что левая колонна пришед гораздо прежде правой на назначенное место, дожидаясь оной, стоя повзводно, под огнем неприятеля, не прикрыв себя кавалерией и егерями, как то ей предписано было, и что в ретираде эскадронов мимо фрунта, один батальон выстрелил по своей кавалерии, за что делая выговор генерал-лейтенанту князю Горчакову 1-му объявляет, что конечно таковое же неисполнение и оплошность генералов были причиной потерянных сражений в Швейцарии и Голландии.”
10 августа
“Шеф егерского полка генерал майор Михельсон 2-ой, за совершенное незнание должности, за глупость, как недостойный звания исключается из службы. Его Императорское Величество дает на замечание генералам инспекции финляндской, что видели они сами, сколь они далеки и от того даже, чтоб быть им генералами посредственными, и что когда они будут таковыми, то, конечно, везде и всеми будут биты.”
После всех славных успехов Суворова в Италии и после наград, полученных им от Императора Павла, каковыми были княжеский титул и прозвище Италийского, нельзя было приписать ничему другому, кроме умопомешательства, все гонения, которыми он его подверг.
К довершению всего, по его возвращению в Россию, Император не хотел его видеть и, так сказать, заставил его умереть от унижения и огорчения. Поэтому-то в последние свои минуты Суворов и дал сыну своему[384] следующие наставления: “Люби Бога, сын мой, и будь верен своему Государю даже и тогда, если бы он был сумасшедший”.
Этот великий полководец был погребен не с большею церемонией, как простой воин. Император, не желая оказать ему почести присутствием своим на его похоронах, полюбопытствовал, однако же, видеть, какое действие они произведут на публику. Он отправился инкогнито и с чувством оскорбления увидел, что вместо опустелой улицы, как это случалось в часы его прогулок, балконы, слуховые окна, самые кровли были унизаны и покрыты зрителями повсюду, где должно было проходить шествие.
До выноса тела Суворова, усомнились, может ли пройти балдахин сквозь двери комнаты, в которой оно было выставлено, но солдаты, которые должны были его нести, услыхав это, воскликнули: “Мы с ним проходили повсюду, можем еще и здесь пройти в последний раз”. Тело его было погребено в церкви Невской Лавры, под единственной надписью: “Суворов”[385]. Этого было достаточно.
Фельдмаршал был весьма образован, знал или понимал много языков и изучал все, что имеет отношение к военному искусству и истории народов. Знание характера русских, которым он обладал, привело его к той вере, что некоторое чудачество может производить на их ум более впечатления, нежели просвещение и истинная наука. С того времени он выказывал некоторые странности, отличавшие его от прочих генералов. Но во всех его шутовских выходках находили всегда тайную цель. Говорили ли при нем о каком-нибудь военном событии, об ошибках какого-либо генерала, он спрашивал рассказчика, был ли он там, и на отрицательный ответ прибавлял: “Жаль, ибо без сомнения дело произошло бы совершенно иначе”. Его набожность, благословения, которые он раздавал, и другие кривлянья, привлекали ему доверие солдат. Образ жизни его был самый простой: он обедал в 8 часов утра, вставая с постели, приказывал обливать себя холодной водой, что возложено было на его камердинера; волей-неволей, не обращая внимание ни на мольбы, ни на приказания его барина, напротив, если бы он тронулся с места, то слуга мог подвергнуться наказанию. С этим же самым камердинером он советовался о своем лечении, спросив мнения у своего доктора, но следовал совету первого, чтобы доказать, сколь мало доверял действию лекарств.
Как полководец, он полагал искусство военное в том, чтобы “давать сражение там, где хочешь и когда хочешь”. Когда он прибыл к Австрийской армии, чтобы принять предводительство над нею, ему представили план кампании, составленный гофкригсратом, дабы он сказал о нем свое мнение. Между прочими главными и мелочными вещами в нем предложено было начать действие на Эчи и окончить их на Адде. Суворов, по прочтении этих инструкций, написал в конце последней страницы: “Начну кампанию на Эчи, а окончу ее, как Богу будет угодно, где Бог приведет!” Известно, как он сдержал слово, он отвоевал Италию в несколько месяцев, победоносно дрался с лучшими войсками и искуснейшими полководцами Европы.
Однако повеления гофкригсрата чрезвычайно стесняли его в действиях, заставляя разбрасывать свои войска по частям, что препятствовало полному успеху, которого он без этого вмешательства достиг бы несомненно.
Однажды, разговаривая с начальником австрийского главного штаба, слывшего за весьма сведущего в военном деле, Суворов сказал ему: “Вы очень учены, сударь мой, а я — невежда, сообщите мне кой-какие сведения о походах Аннибала”, и он принялся задавать ему разного рода вопросы о поприще этого великого полководца. Начальник главного штаба отвечал как только мог лучше, но Суворов продолжал делать вид, что хочет просветиться, начал предъявлять возражения столь неожиданные и замечания столь новые, что тот пришел в смущение и принужден был признаться, что ученик знает поболее учителя.
Как человек военный, он требовал от своих солдат слепого повиновения, и вообще, если отдавал приказ, то следовало исполнять его немедленно; задавал ли вопрос, то ответ не должен был заставлять ждать себя. Однажды, желая испытать послушание своих солдат, он назначил большой смотр в самую отвратительную погоду; к концу смотра люди промокли и на уменьшение дождя не только не было ни малейшей надежды, но он, по-видимому, напротив усиливался. Суворов приказал выстроить войска в боевой порядок и оставить их в оном, до пения петуха, что означало — до полуночи. Все, несмотря на холод, сырость и неудобство положения, весело повиновались, не показывая даже и виду на жалобы, Суворов, довольный их послушанием, сел в свою карету как бы в том, чтобы оставить их на местах, потом приказал ехать мимо фронта, высунул голову в дверцы и запел петухом. Солдаты пошли, смеясь, обратно в лагерь, говоря, что знали очень хорошо, что этот приказ, не имевший, по-видимому, причины, должен был, однако, привести к веселой шутке.
Суворова обвиняли в жестокосердии, и в особенности укоряли его за дело под Прагой[386]. Но в истории, как и в частной жизни всегда бывают некоторые личности, которым, по-видимому, дозволено все, а другим ничего не прощают. Верно, забыли, что поляки перерезали русских в Варшаве в мирное время! Политика дворов требует и повелевает иногда мщение, которое служило бы уроком в будущем. Правда, что эти уроки только раздражают и усиливают вражду, вместо умиротворения, но кто может надеяться на содеяние[6] политики дворов мудрой, человеческой и справедливой! Ее следует призывать к ответу, или, вернее, заблуждения человеческие, а не полководца, исполняющего ее повеления. Впрочем, среди успехов своих в Италии Суворов совершил подвиг человеколюбия, объявив, что за каждого французского эмигранта, казнимого своими соотечественниками, он будет произносить смертный приговор четырем французским пленникам, которые попадут ему в руки. Поэтому, не защищая его безусловно по этому поводу, я спрошу, однако, не следует ли принимать во внимание при обсуждении образа действий полководцев обстоятельств затруднительных, а поэтому и служащих к смягчению приговора, обстоятельств, в которые они бывали поставлены. Разве Велизарий, величайший из полководцев и лучший из людей, не перерезал без различия возраста и пола всех жителей Неаполя, одержав над ними блестящую победу. Осада Магдебурга Тиллием[387] и резня жителей этого города, а впоследствии пленники в Яффе, убитые Бонапартом, разве навлекли на них прозвище варваров за один только эти одиночные случаи? Разве Тюреннь[388] не опустошил Пфальц, а Карл Великий, за то, что резал тысячами саксонцев для обращения их в религию, не были сопричислены к лику святых?