Покинув Голландию, мы проехали через Ганновер и Берлин. Приближаясь к Петербургу, на одной станции близ Нарвы я нашел графа д’Артуа[356] ехавшего из Петербурга в Ревель, чтобы застать там фрегат и катер, которые Императрица повелела отцу моему предоставить в его распоряжение. Я был ему представлен генералом Корсаковым, находившимся в его свите. Узнав, что я еду из Англии, граф д’Артуа стал меня расспрашивать, что там нового. Я сказал, что приготовления к войне усиленно продолжаются. Он, по-видимому, был в большом нетерпении и спросил, во сколько времени, по моему мнению, может он приехать в Англию. Зная, что фрегат, построенный Чапманом, и английский бриг были очень хорошие ходоки на парусах, я отважился сказать ему, что при мало-мальски попутном ветре он может совершить переезд в двенадцать дней. Капитан, командовавший фрегатом, сказал мне впоследствии, что они действительно прибыли на двенадцатый день, и что граф д’Артуа обратил внимание на справедливость моего предсказания.
В Санкт-Петербурге я застал моего отца, хотя флаг его был поднят на Кронштадтском рейде, где собрался весь флот, готовый распустить паруса, ибо Императрица не думала, чтобы могла оставаться в бездействии в ту минуту, когда почти вся Европа находилась в величайшем волнении. Впрочем, она еще не верила искренности намерений своих соседей. Она тогда повелела производить работы в гаванях и в Балтийском порте, лежащем за Ревелем и предназначенном ею для купеческих кораблей. Считаю долгом упомянуть об этом потому, что Балтийский порт будет кратковременно играть роль в царствовании Императора Александра.
Она одобрила представленный моим отцом план постройки в Ревельском порте казарм на шесть тысяч человек экипажа и возложила на него исполнение этих работ.
Крайне недовольный малыми плодами, собранными мной от путешествия для моего практического образования, я прилежнее, чем когда-либо, принялся за изучение теорий по сочинениям Эйлера, французских авторов и знаменитого кораблестроителя Чапмана. Последний привлек все мое внимание, ибо только он один, вместо того, чтобы изыскивать отвлеченные и бесполезные формулы, принял девизом своих сочинений, что “теория, не соответствующая практике, не заслуживает именования теории”. Верный этому правилу, все, что он сделал относительно кораблестроения, всегда сопровождалось применением легким и верным.
Между кораблями, отнятыми у неприятеля в последнюю войну, находились два шестидесятичетырехпушечных и несколько фрегатов его постройки. Это все, что можно было видеть совершенного для того времени. Сравнивая эти корабли с нашими, выгода клонилась к первым до такой степени, что меня мучило желание командовать одним из них.
К несчастью, в данную минуту не имелось ни одного незанятого. Поэтому я, до времени, попросил и получил командование над другим шведским кораблем, контр-адмиральским, захваченным при преследовании. Он был старой постройки, но еще в достаточно хорошем состоянии и построен лучше наших вообще.
Принужденный проводить зиму в Петербурге, я много думал о всех несовершенствах, замеченных мной в русском флоте, как относительно малой прочности кораблей, так и ручных работ, в равной степени грубых и полных погрешностей. Поэтому я вздумал поднести князю Зубову, фавориту Императрицы, весьма краткую меморию о флоте и об усовершенствованиях, которые в нем надлежит сделать. Я выставил в ней на вид главнейшие его недостатки, равно и средства к их исправлению, в той уверенности, что если мемория будет доведена до сведения Государыни, она не преминет отдать их на рассмотрение и примет все, что могло в ней заключаться полезного. С этой целью, однажды вечером я с меморией в руках отправился к князю Зубову, которого нашел в кругу его почитателей, из коих главнейшим и усерднейшим был генерал Кутузов, который, в эту минуту забавлял его своими прибаутками, а на другой день кончины Императрицы не хотел его узнавать. Это тот самый Кутузов, который в 1812 году был призван к начальствованию над армиями против Бонапарта так называемой волей народной.
Вот в подлиннике мое письмо и записка, поданная графу Зубову:
“Сиятельнейший граф, милостивый государь!
Все согласно признают, что непреложные и выгодные для Отечества нашего истины во всякое время, о всяком предмете и от всякого состояния людей, имеют доступ и покровительство у вашего сиятельства. Я, служа во флоте с доброй воли, морскую службу любил, когда множество дарованных Всемилостивейшею Государынею средств учиться здесь и быть в чужих странах сделали меня к оной страстным и потому, не терпя толпы изгнания достойных в оной несовершенств, думаю, что если уже найдено единожды нужным иметь и содержать в государстве нашем флот, то всякий согласится, что гораздо лучше иметь его совершенно исправным с меньшею потратой иждивения и способным к точному исполнению всех славных и великих намерений, нежели коснеть ему в теперешнем невыгодном состоянии: как первое, так и второе я могу доказать самым ясным и убедительным образом, с заменой ощутительно полезных средств, и сие могу сделать. Не говорю — пред целым светом, ибо скажу более — пред самой Государынею.
Из основания морского искусства, или математики, или, лучше, науки здравого рассудка, я не усмотрел причин, могущих противиться и неблагоприятствовать полезным и верным истинам, которые, буде угодно слышать, за особливое почту счастье представить вашему сиятельству.
С чувствиями совершенного высокопочитания и преданности, честь имею быть вашего сиятельства, милостивого государя, покорнейший слуга Павел Чичагов.”
“Всемилостивейшая Государыня!
Коснувшись распространенных Вами средств к просвещению благополучных жителей полушара чрез упражнение по долгу моему в искусстве кораблевождения и в сопряженном с оным познании свойств и строения вверяемых нам плавающих машин, усмотрел некоторые способы усовершенствовать и обнадежить добрые качества, исправность и прочность мореходных сил Вашего Императорского Величества с немалым сбережением иждивения. Старание усердное и рвение робкое ободрены соизволением Вашего Величества, даровавшим
Князь Платон Александрович Зубов
между многими и мне случай, по желанию моему, обозреть некоторые государства, флоты имеющие. Толь милостивое благоволение, показуя намерение Ваше усовершенствовать сию часть воинскую, усугубило ревность повергнуть пред Вами посильные в сем деле мои замечания. Но неоцененность Вашего времени, тесно союзного с благоденствием нашим, предписала строкам сим всевозможную краткость. Известное заимствование воинского искусства от наук математических и физических становится тем более необходимо для мореходцев и кораблестроителей, чем нежданные изменения, сложность и трудности, противуборствуя непрестанно угрожающих и купно неотлучных стихий, более рассматриваются. Занимаясь исследованием познаний офицера и строителя, утвердительно дознал я, что оные у нас всеобщему наук жребию возрастать и приходить в совершенство до сего самопроизвольно были не причастны и несоответственны возвышению, в каковое во время наше прочие ума степени Вашим Величеством согласно возведены и вечными памятниками ознаменованы. Старое, ограниченное сих познаний основание подлежит перемене и пополнению, долженствующему вместить многие новые изобретения и усовершенствования, непременно нужные, полезные и весьма драгоценные, поелику доставлены нам и продолжительными ученых мужей трудами. Прежде довольно было на память изучить слова, в очередь отдать затвержденное приказание, избегнуть опасности подражательным средством и проч., так что долговременность одна производила искусных офицеров, но ныне, приведенная в правила наука, заступя место старости, гораздо в меньший срок доставить может рассудительных, знающих офицеров и способных управлять уже не по преданиям. Д’Аламберт, нами занимавшийся с другими учеными, согласно сказал морским: “N’attendez rien du praticien borné et dépourvu de principes; conduit par une routine aveugle, il vous montrera, souvent hors de nécessité et peut-être sans s’en apercevoir, le même fait sans différentes faces; ou il assemblera au hasard plusieurs faits, dont il ne saura pas expliquer les différences.” Вашему Величеству, конечно, угодно будет избавить своих мореходцев от подобного нарекания.
Рассматривая хозяйственные и художественные флотов части известных мне портов в Англии, Голландии и других местах, завидовал в оных заведениям и учрежденному порядку в сбережении припасов, ускоряющему иждивение с прочностью производимых работ. От устройства сего корабли их чрез двадцать лет и более к труднейшим употреблениям годны, когда наши чрез семь и восемь лет не токмо текут, требуют починки, но часто и перемены. Далеки изобретательной способности, но и в подражательном построении с прекрасных образцов для погони легких судов, на осьми футах ошибаемся в мере тремя, а в грузах десятками тысяч пудов; точность в толь правильном уже искусстве кажется не довольно достаточна, тем паче, что желая заимствовать от красивого, способного морского судна с потратой времени и иждивения, получаем несколько неуклюжих и к морю неспособных созданий.
В Высочайшей воле состоит, буде предмет кажется внимания достойным, повелеть средства весьма легкие и верные, как истины математические, которые, с выгодой заступя место ненадежного подражательного ума и закоснелого обычая, в короткое время доставят флоту великую степень усовершенствования и соделают при изобильных удобностях нашей империи, преимущественных пред другими державами, флот исправный и самый способный к точному выполнению великих и славных намерений Вашего Императорского Величества.
Всемилостивейшая Государыня, Вашего Императорского Величества верноподданейший флота капитан Павел Чичагов”
Князь Зубов, полагая, что я пришел с каким-либо письмом от моего отца, приказал провести меня в свой кабинет, где я вручил ему мою меморию. Пробежав ее, он спросил, знает ли о ней мой отец? Так как мой поступок был причудой ума, решенной между несколькими молодыми друзьями и мной, я принужден был сознаться, что он о ней ничего не знает. Он оставил меморию у себя, сказав мне: “Я поговорю с ним, чтобы узнать его мнение”. Потом он отпустил меня. Тогда, по возвращении домой, я принужден был посвятить отца в мою тайну. Он просмотрел копию, которую я ему передал, и укорил меня за легкомыслие, с которым я предположил, будто что-то вроде сатиры, написанной мной на флот, может немедленно вызвать спасительную реформу. Что касается до князя Зубова, он о том более не подумал, хотя часто имел случай видеть моего отца, но не говорил ему ни слова. Обманувшись на первый случай в надежде преобразовать русский флот, я отделался лишь моим трудом и небольшим беспокойством за его результаты.
Однако, поступки англичан в отношении к Императрице за время и после войны со Швецией произвели перемену в ее уме, до тех пор столь благоприятном вечному союзу с этой нацией. Теперь она не была бы против обуздания их владычества на морях и их монополии в торговле. Тогда-то она задумала знаменитый вооруженный нейтралитет всех Северных держав[357], для покровительства купеческих кораблей против произвольных осмотров английским флотом. Налагая на себя этим договором обязательства употребить действительные меры, она приказала вооружить флот, который послала под начальством моего отца учредить крейсерства до самых вод Дании, тогда как флот сей последней державы для того же предмета находился на Копенгагенском рейде. Весь наш флот стал тогда на якорь в Драго. Это была первая кампания, в которой, перестав командовать адмиральским кораблем, я получил на свою долю начальствование над шведским кораблем “София-Магдалена”, о котором говорил выше.
В этих водах мы провели все лето, рассылая отряды то в одну, то в другую сторону, для упражнения экипажей и крейсеров, для осмотра купеческих кораблей, в особенности английских, последние большую часть времени возмущались против этих осмотров.
Не знаю доподлинно, чем бы окончились эти беспокойства, если бы французская революция, день ото дня становившаяся враждебнее, не поглотила внимание Сент-Джемского кабинета и не потребовала осмотрительности в обхождении с другими державами. Необходимость всеобщего противодействия произвела сближение и искреннее примирение между обоими кабинетами и, вместо того, чтобы горячиться по пустому из-за безделиц, соединились для борьбы с общим врагом. Заключен был договор, по которому Россия обязалась послать вспомогательную эскадру в Англию, на иждивение этой последней державы.
Отец мой, адмирал, получил от Императрицы следующий рескрипт:
“Участвуя в настоящих действиях со стороны союзников наших, производимых против возмутителей во Франции, между другими деятельными от Нас пособиями указали Мы на нынешнюю кампанию вооружить флот наш под предводительством вашим в двадцати пяти линейных кораблях и девяти фрегатах, кроме госпитальных и легких судов, о которых вы от Адмиралтейской коллегии роспись получили. Фрегат, зимовавший в Норвегии, сверх того к сему же вооружению причислен быть должен.
Как скоро флот оный готов будет, то и повелеваем по снабжении его полным четверомесячным запасом, отправиться к Зунду и, приближась к нему, учредить там свое пребывание и крейсирование; а между тем отобрать особую из оного эскадру до десяти кораблей, надежнейших и в ходу легчайших, которые могли бы без всякой разгрузки чрез Зунд переходить и с потребным по усмотрению вашему количеством фрегат и других легких судов. Эскадра сия сугубое имеет назначение, во-впервых, от нее должны быть производимы крейсирование к стороне Готебурга, Мармшранда и Норвежских западных портов, равным образом и к стороне канала, не отделяясь, однако ж, слишком далеко. Сим способом может возбранена быть торговля французская и снабжение Франции съестными и другими припасами, а сверх того доставится безопасность судам купеческим из Голландии и других дружественных нам земель, в Балтийское море плывущих и взаимно от Нас к ним возвращающимся. Второе, в случае решимости нашей отправить водой часть сухопутных войск Наших в пособие общему делу, помянутая эскадра может обеспечить плавание их конвоем на воде эскадр короля Великобританского.
Главнейшая должность морского Нашего вооружения, начальству Вашему вверенного, заключается в следующем:
Граф Петр Корнилович Сухтелен
По условиям Нашим с его величеством королем Великобританским обязаны Мы стараться не допустить французов, в буйстве пребывающих, пользоваться никакими снабжениями, им потребными. Оружие, против них употребляемое, не входит в право народное, для войны присвоенное, когда оное по несчастью случается между державами, законной властию управляемыми, но как поднято оно против сущих извергов, всякие обязательства закона Божия и государственного испровергших и на отъятие жизни Государя своего поступивших, то и средства к наказанию злодеев и к обращению на путь истины по заблуждению в злодеяние вовлеченных, по всей справедливости употреблены быть должны такие, какие могут только ускорить и обеспечить успех в деле, толь спасительном. Мы для сего соединенно с королем Аглинским и с прочими нашими союзниками учинили домогательства как у Стокгольмского, так и Копенгагенского Дворов, но не были удовольствованы в Наших праведных требованиях.
Двор Шведский весьма отдалился от тех начал и правил, которые заодно с нами исповедовал по делам французским покойный Густав Третий. Двор Датский, по обыкновенной его слабости, и предпочитая мнимую даже корысть здравым политическим уважениям, уклонился от соглашения на то, что от него требовали.
По сим обстоятельствам решились Мы объявить им по отбытии флота Нашего из портов Кронштадтского и Ревельского, что не можем равнодушно смотреть на отправление и доставление во Францию вообще тех припасов или вещей, кои служат к пропитанию возмутителей и неприятелей, поистине сказать, целого света, или же к снабжению и вооружению их сухопутных и морских сил, что потому указали Мы все суда, под флагом, так называемым, национальным плавающие, или же хотя бы они для подлога и другой поднять осмелилися, брать, где бы ни были встречены и под каким бы конвоем ни находилися; что, соглашая, впрочем, умеренность Нашу с обязательствами Нашими, в которых казалося невооруженным ни одному благоустроенному Государству не поступать с Нами заодно, вторично Мы требуем запрещения торговым их судам возить во французские порты съестные и военные припасы, також все то, что к построению и снаряжению кораблей или к вооружению войск бунтующих служит, и что между тем упреждаем, что морским Нашим силам приказано, где случится им встретить суда, вопреки сему с помянутыми вещьми следующие, оным дальнее плавание не дозволять и возвращать в их собственные или другие нейтральные порты, буде они последнее предпочтут; и, наконец, что в подобном, из всякого обыкновенного положения выходящем деле и самое употребление конвоя не может освободить суда купеческие от осмотра; а для того в упреждение неприятных следствий желательно было бы, чтоб дача таковых военных конвоев места не имела.
Ясны вам из сего прямая воля и мысли Наши; да и действительно повелеваем вам наблюдать означенные выше правила во всей точности; и отнюдь не дозволять, чтобы какое-либо судно с грузом во Францию отправлялося и плавание имело, забирая, как добрые призы, суда французские, под возмутительным их флагом попадающиеся, нейтральные же возвращая или в собственные их порты, или же, буде для них удобнее покажется, войти во нейтральный порт, хотя и другой Державы, лишь бы в том не скрывался обман, чтобы под предлогом сим вышед из вида, пробраться в порты французские; во каковом случае те суда уже прямо взять, и с корабельщиками по строгости военных законов поступать надлежит непременно. Есть ли встретится тут конвой военный, тогда начальник эскадры или отряда Нашего имеет послать к командиру конвоя с сообщением дружеским, что он имеет наставления купеческие суда осматривать, невзирая на конвой, не делая ему однако ж ни малейшей зацепки или озлобления; но, в случае какого-либо враждебного со стороны конвоя покушения, соблюдать честь флага Нашего и силу силой отражать, не преследуя в случае побега таких конвойных судов и исполняя только то, что предписано относительно возбранения плавания в порты, ныне в руках врагов общих находящиеся.
Для лучшего достижения Наших предположений вам надобно не только на Зунде, но и на Белт взять прилежное наблюдение по средствам отряжаемых от вас судов к оному. Мы не полагаем, чтоб Дания и Швеция нашлись в состоянии вооружить что-либо, значащее для явного сопротивления намерениям Нашим; но, тем не менее, нужна с вашей стороны осторожность и разведания о всем, в портах обеих северных держав происходящем, в чем министр Наш, барон Криденер, не оставит вам пособствовать. Впрочем, и тут, есть ли бы оказались с одной или другой стороны какие-либо вредные замыслы, вы найдете в собственных ваших силах достаточные способы обратить их в ничто и тем явно доказать преимущества Нашего флага на море здешнем.
В положении таковом с Данией надобно по всей возможности стараться, чтоб наши суда военные в течение настоящей кампании отнюдь не имели нужды входить в датские порты, дабы упредить всякие неприятности; да и вообще Мы полагаем, чтоб вы, со всем флотом оставшиеся не далее 10 августа, старалися прежде наступления равноденствия к Нашим портам Кронштадтскому и Ревельскому сближиться.
Сказано выше, что в случае посылки войск Наших в пособие общему делу против возмутителей, нужно будет обеспечить плавание тех войск конвоем от эскадры, вами отделяемой. Мы предоставляем себе уведомить вас о том заблаговременно; но буде от начальника, к тем войскам определяемого, по сближении к флоту узнаете, то и не ожидая от Нас новых повелений, сделайте надлежащие распоряжения и дайте, кому следует, приказания о прикрытии тех транспортных судов, как с войском Нашим и их снарядами и запасами следовать будут конвоем до того места, покуда они станут на виду аглинских эскадр.
По превосходным силам, со стороны короля аглинского вооружаемым, должны Мы заключать, что флот французский едва ли и осмелится показаться в канале и других ближайших к нему водах, а и того еще меньше покусится идти искать Наших морских сил; на всякий, однако ж, случай предписываем, чтобы вы подтвердили начальнику эскадры, на Зунде на время отделяемой, где случится встретить суда военные французские, поступать с ними как с неприятелями, и буде взяты будут, отсылать к вам во флот с людьми, на них имеющимися.
С министром Нашим в Лондоне, генералом-поручиком графом Воронцовым, надлежит вам иметь частое сношение, извещая друг друга о всем, что нужно для пользы службы Нашей, чего ради дается вам шифровой ключ для употребления в таких делах, кои требуют осторожности и тайны. Равным образом прикажите и командиру отделяемой эскадры, чтоб он, ежели случится дело, будет иметь верный способ к пересылке писем, извещал помянутого министра Нашего о своем плавании и о всех происшествиях.
Дозволяем вам в случае, буде явятся у вас просители из нейтральных подданных, или же из подданных союзников Наших, императора Римского и короля Прусского, люди благонадежные и свидетельствами пристойными снабженные, давать патенты на вооружение судов собственным их иждивением для поиска над возмутителями французами, наблюдая, однако ж, все те осторожности в рассуждении залогов и поручительств, которые предписаны в инструкции от Нас для арматеров, в 1788 году утвержденной; что же принадлежит до подданных Наших, таковые должны просить патентов в Адмиралтейской Нашей коллегии.
Относительно сохранения воинского порядка и прочих частей внутреннего по флоту, вам вверенному, управления, Мы ссылаемся на данные вам наставления прежде при случае определения вас к таковому же предводительству, быв удостоверенны, что вы и ныне возлагаемое на вас по доверенности Нашей служение исправите к удовольствию Нашему. Пребываем вам Императорской Нашею милостью благосклонны.
Дан в Царском Селе мая 27 дня 1793 года
Екатерина”
14 июня адмирал поднял свой флаг на корабле “Ростислав”. Во флоте находились те же лица: адмирал Круз, контр-адмирал Макаров, Тет, Ханыков и еще вновь принятый на русскую службу англичанин вице-адмирал Гибс[358]. В двадцатых числах мы выступили из Ревельского порта и в июле месяце приблизились к датским берегам, где и простояли все время до осени.
В 1793 году французская революция получила кровавую развязку. 21 января король Людовик XVI был казнен{I}. С получением этой новости Императрица Екатерина заболела и слегла в постель. 8 февраля она подписала указ Сенату о разрыве отношений с Францией и о высылке из России всех тех французов, которые не присягнут ей. Граф д’Артуа прибыл вскоре в Петербург, и с ним обходились как с королевским сыном, чтобы хоть несколько облегчить его несчастное положение{II}. Затем последовали казни Марии Антуанетты и принца Орлеанского.
С открытием навигации в 1794 году эскадра под начальством вице-адмирала Ханыкова, состоявшая из семи кораблей и многих фрегатов и катеров, получила повеление отправиться в Англию для действий в Северном море совместно с английским флотом, предводимым адмиралом Дунканом[359]. В течение зимы я получил командование над одним из кораблей, взятых у шведов, — “Ратвизан”, строенный Чапманом. Он был без юта{III}, как разобранное судно, связанные подводные части придавали ему вид фрегата. На нем было, однако, две батареи, одна из 48, другая из 24 орудий, что давало ему возможность спорить с сильнейшими 74-пушечными кораблями. Сверх того, он соединял в себе все качества, самые существенные для военного корабля, каковы — превосходный ход, большую устойчивость и чрезвычайную мягкость в движениях боковой и килевой качки. Я нашел в нем один только недостаток, предмет неустанных моих сетований: он не был обшит медью, что мешало ему иметь настолько легкий ход, насколько оно было бы возможно, и требовало частой очистки киля. Во всех других отношениях я считал его совершенным. Не желая упустить столь благоприятного случая увидеть вблизи английский флот и даже приобщиться им по действиям, я просил и получил дозволение участвовать в эскадре адмирала Ханыкова.
Мы отправились в Англию в начале лета. Прибыв в Дюны, мы опять повстречались с камнем преткновения моряков: с обменом салютования между флотами. Узаконения, принятые в каждой стране, иногда затрудняют взаимность приветствий, мы уже говорили относительно русского и шведского флотов о затруднении вследствие чисел четного и нечетного. В Англии было другое замешательство. Английские адмиралы отдают салюты друг другу по чинам: вице-адмирала салютуют двумя выстрелами менее, нежели адмирала. Равные салюты отдаются лишь при равенстве чинов, тогда как в русском флоте все адмиралы обмениваются одинаковым салютом.
Вице-адмирал Ханыков, найдя на Дюнском рейде корабль под флагом вице-адмирала Пэна, послал спросить, будет ли ему отдан одинаковый салют? Ответ был утвердительный. Вице-адмирал тотчас же салютовал, но каково же было наше удивление, когда мы увидали, что возвращенный салют был на два выстрела менее! Мы увидели весьма дурное предзнаменование в этом первом шаге союзников, к которым мы прибыли служить. Все население, собравшееся на берегу и готовое принять нас с распростертыми объятьями, было свидетелем того, в чем мы видели обиду, тогда как англичане находили это делом совершенно правильным. Уведомили графа Воронцова, нашего посланника в Лондоне, который тотчас же отправился в Диль для разъяснения недоразумения. Он был уверен, что в намерения английского правительства не могло входить обижать нас, когда мы прибыли в качестве помощников.
Если припомнить холодность, царившую между этим лицом и мной во время моего первого путешествия, то не покажется удивительным, что я, встретив его при подобных обстоятельствах, и в положении, в котором мне нечего было щадить по нашим личным отношениям, я говорил графу с негодованием, внушенным мне столь неприличным образом действий со стороны английского адмирала, обещавшего возвратить салют и употребившего во зло наше доверие, чтобы нанести нам оскорбление. Я был до того раздражен, что просил адмирала дозволить мне ехать с моим кораблем, или одному, лично, чтобы принудить английского адмирала возвратить нам два выстрела, которые он плутовским манером не дострелял. Эти слова, которые по моему мнению, должны были навлечь на меня ярость посланника, произвели совершенно противоположное действие. Граф Воронцов, хотя и англоман, был хороший патриот и дорожил честью своей родины. Он был в восхищении, встретив эту крайнюю щекотливость, старался меня успокоить и объяснить мне недоразумение. Когда английский адмирал отвечал, что он отдаст равный салют, он хотел сказать, что салют будет равен тому, который он отдаст английскому вице-адмиралу; впрочем, что без повеления от своего правительства он не осмелился бы отступить от морских уставов.
Однако же, посланник, чтобы успокоить умы, начал ходатайствовать и достиг этого решения, что первый же раз, когда нашей эскадре случится салютовать английскому адмиралу, то последнему будет приказано ответить нам двумя лишними выстрелами, против числа, которым его салютовали. Таким образом брожение было успокоено, а граф Воронцов стал обходиться со мной не только весьма дружески, но сделался впоследствии одним из нежнейших друзей моих и благодетелей.
Вскоре после того, как бросили якорь, при виде этой толпы, собравшейся на берегу, мы поспешили высадиться, чтобы услышать ее похвалы, ибо все воображали, что маневрировали до высокой степени совершенства. Приближаясь к гавани, однако, заметили, что многие из зрителей запаслись подзорными трубами, и когда мы ступили на землю, то вместо приветствий доносилось до нас со всех сторон осуждение за наше маневрирование: “один не спустил или не закрепил паруса в благоприятную минуту”, “другой бросил якорь не с той стороны, с которой его следовало бросить” — мы услышали тысячи других замечаний о подробностях, поубавивших нам спеси. Впрочем, становиться на якорь в английском рейде, всегда волнуемом ветрами или морским приливом, было делом, нелегким для моряков Балтики, привыкших к этому морю, сравнительно тихому, на многих наших кораблях были английские штурманы, но за невозможностью дать понять себя, они не могли предупредить некоторых недоглядок и неловкостей, не укрывшихся от внимания зрителей.
Адмирал Дункан, наш главный начальник, находился также в Дюнах с частью своего флота. Тогда-то, имея возможность видеть вблизи их передвижение взад и вперед, быстроту и точность приемов при маневрировании, я почувствовал, что желания мои совершились, и что предо мной открылось обширнейшее поле для изучения, какого только возможно было желать.
Вице-адмирал Ханыков со многими капитанами, отправился к адмиралу Дункану, который принял нас, как нельзя радушнее и приветливо. Он простер вежливость свою до того, что спросил, которым кораблем командует князь Трубецкой, полагая, что вследствие этого княжеского достоинства, он обязан сделать ему первый визит. Тогда мы увидели, что английский адмирал приравнивал степень русского князя к той, на которую возводит титул принца в Англии; по привычке видеть, что этот титул носят лишь члены королевской фамилии, он думал, что так оно ведется повсеместно.
Затруднение было благополучно разрешено присутствием князя Трубецкого, находившегося между офицерами, представленными адмиралу, так что на этот раз мы избавились от труда давать адмиралу Дункану объяснение о значении русских князей. Затем он выразил нам желание осмотреть какой-либо из наших кораблей. Разговаривал с каждым из нас, и я постарался возбудить его любопытство, чтобы иметь честь показать ему мой корабль, как произведение одного из главнейших строителей в Европе.
На следующий день адмирал отдал свой визит вице-адмиралу Ханыкову и, объезжая наш флот, не забыл посетить для осмотра мой корабль. Строжайшая, доведенная до крайней степени внешняя чистота у нас — дело весьма легкое и производит впечатление немалое, он же не обратил на нее большого внимания. Адмирал пожелал со всеми подробностями осмотреть внутренность корабля, и я приложил всевозможное старание, чтобы выставить напоказ особенные преимущества моего корабля. Он так хорошо оценил их, что часто о том упоминал впоследствии, и могу сказать, — это снискало мне с его стороны весьма лестную благосклонность.
Все время, в продолжение которого мы стояли в бездействии на дильском рейде, я тщательнейшим образом старался употребить на наблюдение всего того, что касалось до порядка и вседневной дисциплины кораблей на якоре, и начал уже думать, что мой корабль ни в чем не уступает английским; но с самого того дня, в который нам подан был сигнал поднять паруса, начались также и истязания моего высокомерия. Все маневрирования английских кораблей делались лучше наших и требовали не более четвертой доли времени, необходимого для нас. Адмирал Дункан со всем своим флотом был уже под парусами, а мы только еще начали распускать наши и сниматься с якоря.
Тогда же я узнал, по стройности движений английского флота, насколько был не прав, судя о нем по тому образцу, который встретил в Дюнах во время моего предположенного путешествия в Ост-Индию. Адмирал Дункан, заметив, что мы не можем за ним следовать и что, продолжая свой путь, он потеряет нас из виду, лег в дрейф, чтобы дождаться нас, и, к великой нашей обиде, мы увидели, что в это время на нас были наведены все подзорные трубы в Дюнах. Когда мы были в состоянии его настигнуть, день уже склонился к вечеру, и по обычаю, принятому у моряков, адмирал Дункан подал сигнал всему флоту брать рифы{IV} на марс-зейлях. При подаче сигнала все марс-зейли на всем английском флоте были спущены одновременно и, прежде, нежели мы успели увидеть, что они опускаются у наших, едва экипажи достигли до вантов{V}, а весь английский флот уже поднял свои марс-зейли.
Мы подумали сначала, что адмирал передумал и отменил маневр, но внимательные, всматриваясь, увидели, что рифы уже взяты всем флотом. Этот маневр, занявший у нас от пятнадцати до двадцати минут, был окончен на английских кораблях в полторы — или, самое большое, в три минуты. Каждый адмиральский сигнал меня волновал и уничижал, настолько сравнение одного флота с другим было не в нашу пользу. Я ломал голову, чтобы придумать средства к достижению той же степени совершенства. По счастью, у меня на корабле был английский офицер, принятый в нашу службу, способный ввести некоторые улучшения, которые, как бы то ни было, не всегда оставляли нас позади. Все офицеры моего корабля разделяли мои заботы в этом отношении, и как только флот возвратился на якорную стоянку, я постарался сблизиться с кем-либо из капитанов, и, благодаря нашим общим усилиям, мы, по прошествии нескольких недель, достигли того, что брали рифы в промежутках времени от трех до пяти минут.
В других маневрах, к упражнению в которых не всегда представляется случай, потому что они всего чаще не предвиделись и должны быть производимы в бурную погоду, мы к концу кампании настолько же отстали от англичан, насколько были назади их и при ее начале, а даже когда приходилось брать рифы при несколько сильном ветре, мы бывали принуждены употреблять на то вдвое и втрое более времени, нежели они.
Впрочем, моряки этой нации были, как и все люди с истинными достоинствами, чрезвычайно снисходительны и не упускали никакого случая, чтобы поздравить нас с успехами, или с некоторыми маневрами, удачно выполненными. Они никогда не говорили при нас о наших несовершенствах. Вероятно, благодаря этому благосклонному расположению, я однажды заслужил их похвалы.
Мы крейсировали в виду острова Текселя, на котором был рапорт голландской фирмы. Вдруг увидели мы, что некоторые из этих кораблей под парусами, миновав отмели, выступают в море. Адмирал Дункан тотчас же подал сигнал к погоне всему флоту. Так как я стоял ближайшим с наветренной стороны, то и поднял все паруса, чтобы приближаться, лавируя. В эту минуту я заметил, что мой марс-зейль несколько слабо закреплен, поэтому я улучил минуту, когда обратил оберштайл против ветра, и приказал взять рифы на моем марс-зейле, это было сделано прежде, нежели корабль окончил свое движение другим бортом. Таким образом мне удалось выпрямить мой марс-зейль, не повредив ни малейше погоне, мной проводимой. Все англичане заметили этот, кстати, и с достаточной точностью произведенный, маневр и поздравили меня.
Могу сказать, что с моею любовью к ремеслу моему, я никогда в жизни не проводил приятнейших минут, подобных тем, в которые представлялся случай видеть восхитительные маневры английского флота. Для меня это было действительно прекраснейшим зрелищем. Во всех общих эволюциях каждый действовал на различный манер, хотя всегда согласный с правилами искусства; часто даже они присоединяли своего рода кокетливость к своим маневрам, более или менее грациозную, а для моряка поистине соблазнительную. Покуда держалась хорошая погода, наша эскадра была неразлучна с английским флотом, но позднее, когда к осени бури сделались чаще, мы нередко видали сигналы о несчастьях, случавшихся на том или на другом из русских кораблей, вследствие того что они покидали флот, чтобы уходить в один из английских портов, каждый согласно своему вкусу и своим мелким выгодам.
Английское правительство имело в это время обширные виды и делало все на большую ногу, повсюду отданы были приказания, чтобы с русскими кораблями обходились точно так же, как и со своими. Английские чиновники не всегда бывали в состоянии проверять законность требований капитанов, поэтому последним было весьма легко обратить эти требования в свою прибыль. Я должен отдать справедливость тем, которым было, на что жить прилично; они оказывались всегда выше этих мелочных расчетов. Но если подумать, что жалование капитана русского флота то же, что и получаемое английским матросом, то не должно было и удивляться, если они не всегда оказывались неподкупленными. Эта крайняя бедность офицеров была причиной ссоры, происшедшей у меня с вице-адмиралом Ханыковым. Он, в противоположность великодушным видам английского правительства, вздумал разослать циркуляр ко всем агентам, на которых в различных портах было возложено удовлетворение нужд русских офицеров, извещая их, чтобы они ничего не выдавали по их требованиям без его одобрения, в особенности же не ссужали деньгами, так как за то не ответствуют. В первый раз по возвращении моем из крейсерства в английский порт, этот позорный циркуляр был мне сообщен в самых деликатных формах одним агентом, который в то же время не отказал мне ни в чем, что я у него требовал, как по нуждам служебным, так и по моим личным. Однако же я тотчас написал заносчивое письмо адмиралу Ханыкову, сказав ему между прочим, “что считая для себя бесчестием служить под его начальством, я постараюсь, елико будет возможность, довести черту, столь позорящую русский флот, до сведения правительства и тем отомстить за оскорбление, нам нанесенное”. Вице-адмирал Ханыков — человек суеверный и ничего не предпринимавший в те дни, которые он наметил как несчастные (тяжелые?) был, впрочем, добр до слабости. Он не отвечал мне на мое письмо; но память о нем сохранил не ради отместки, но отплачивая мне уважением за то, что я его же обидел.
Однако весь флот под начальством адмирала Дункана возвратился в Ярмут, так как во время нашего крейсерства мы потеряли надежду видеть выход голландского флота, то главноначальствующий и предпочел эту стоянку на якоре, дававшую ему большую возможность к погоне за неприятелем, если бы он отплыл от острова Текселя. Так как время года было уже позднее, он отделил эскадру под начальством вице-адмирала Мэкбрида для крейсирования в виду Текселя. Я составлял часть этой эскадры, так как мой корабль был выбран, как выдерживавший море лучше других в продолжении всей кампании и ни разу не был принужден покидать флот.