По достижении чина капитана 1 ранга на двадцать четвертом году от рождения, страсть моя к моему ремеслу дошла до высшей степени. Имев случай видеть вблизи несовершенства русского флота, я был ими раздражен и пламенно желал после столь долгого изучения теорий поставить себя в возможность увидеть собственными глазами практику английских моряков.
Англия, кроме признанного превосходства своего флота, имела для меня еще другую привлекательность: я был заинтересован ее образом правления и очень радовался случаю изучить его. Поэтому я умолил отца моего дозволить мне воспользоваться миром, чтобы посетить эту страну. Я предполагал также отправиться затем в Америку и совершить другие путешествия для приобретения опытности.
Один из моих братьев[334], служивший также во флоте, пожелал участвовать в моей поездке, и мы присообщили себе в товарищи для руководства нашими учебными занятиями профессора Гурьева, моего учителя математических наук и мореплавания. Отцу моему, давшему согласие, нетрудно было получить дозволение Императрицы, и мы с возможной скоростью сделали все необходимые приготовления. В начале лета, сев на английский трехмачтовый купеческий корабль “Единодушие” капитана Лаусона, мы отплыли от Кронштадта при первом попутном ветре. Капитан был искусный моряк, и экипаж его хорошо составлен. Так как плавание по Северному и Балтийскому морям почитается за самое опасное, то для него и выбирают в Англии лучших моряков. Вскоре я заметил громадную разницу в исполнении их маневров, и хотя на купеческом корабле экипаж бывает слишком малочисленным, чтобы можно было ожидать от него правильного единства и быстроты, требуемой на кораблях военных, но каждая подробность маневров исполнялась вполне хорошо. Наше плавание продолжалось целый месяц, по причине противных ветров, что я признавал выгодным для моего практического образования.
Прибыв в Темзу, так как корабль не шел с быстротой, соразмерной нашему нетерпению, мы высадились в Сутэнде, тогда только что возникавшем и не представлявшем еще ничего любопытного. Тотчас после обеда мы отправились в почтовой карете в Лондон. Отец дал мне рекомендательное письмо{I} к нашему посланнику графу Воронцову, который не был ему лично знаком и даже предубежден против него своею сестрой, княжной Дашковой. Поэтому он принял нас немного холодно, и эта холодность увеличилась вследствие нескромности, высказанной мной некоторое время спустя.
Нетерпеливо желая дойти до источника познаний англичан в морском деле, я, вместо того, чтобы искать их у них в голове, думал найти в книгах, служащих для обучения моряков, и стал рыться в книжных лавках, предназначенных исключительно для распространения морских сочинений. Каково же было мое удивление, когда вместо сокровищ, новых познаний, которых так жаждал, нашел лишь элементарные книги, заключавшие расчеты по штурманской части и механические способы, которые в пренебрежении даже в русском флоте. Что же касается до ученых сочинений, я увидел лишь те, которые уже знал: труды французских писателей, из коих один, самый легкий, был переведен на английский язык.
Обманутый в своих надеждах столь неожиданным образом, я рассердился на английских теоретиков.
Между тем, наш посланник оказал обязательную вежливость и пригласил нас к себе на обед. Граф Воронцов был восторженным поклонником, и не без причины, морского управления англичан. За столом он спросил меня, делали ли мы какие разъезды по городу со времени нашего прибытия. Я отвечал утвердительно и затем добавил, что мы были крайне озадачены относительно главной цели нашего путешествования, заключающейся в усовершенствовании наших сведений в мореплавании, и что эта наука, которая, как я думал, доведена до столь высокой степени в этой стране, нисколько не соответствует мнению, составленному мной о ней. К этому я присовокупил, что каждый офицер нашего флота, как мне кажется, знает поболее того, что находится в английских книгах, попадавшихся мне под руку. Граф, уколотый этим замечанием, тотчас же мне возразил: “А знаете ли вы, сударь, что последний мичман английского флота знает поболее нашего русского адмирала”.
Так как ему было небезызвестно, что мой отец адмирал, я нашел это сравнение малолюбезным и отвечал, что это может быть правдоподобно в отношении к практикам, но и это, впрочем, еще должно подлежать проверке. С этой минуты мы с ним о флоте более не говорили, и холодность в наших отношениях продолжалась во все время пребывания моего в Англии.
Дабы путешествие наше было сколь возможно поучительным, надобно было всего прежде уметь владеть языком страны. Все другие языки были тогда почти без всякой пользы иностранцу в Англии. Лишь после мира 1814 года[335] англичане принялись коверкать французский язык, нередко с упорством и настойчивостью, приводящими в отчаяние. Лица, знакомые с давнего времени, проживавшие в Англии, посоветовали нам всем троим порознь поступить в академии, то есть в первоначальные училища.
Мы поспешили последовать этому превосходному совету. Я поступил пансионером в Тутинг, тогда как товарищи мои поместились в других училищах, довольно удаленных от моего, затем чтобы частые свидания не замедляли наших успехов.
Хотя нас не смешали с детьми, и обедали мы отдельно, с школьными учителями и другими лицами, занимавшими отдельные комнаты пансионеров, однако иного языка, кроме английского, мы не слыхали, и это с помощью частных учителей и знаний, уже приобретенных во французском и немецком, дало мне возможность через три месяца понимать все, что мне говорили, выражаться с легкостью и читать сочинения, особенно для меня любопытные, ибо я не метил ни на Шекспира, ни на других поэтов или философов, трудно понимаемых. Могу сказать, что особенно достоин удивления в этой школе был образ жизни, которому нас заставляли следовать. Однако при первом же обеде я попал впросак. Когда на стол подали пастет, и мне поднесли большую порцию, а он был с бифштексом, и я нашел его отменным, то не желая показаться обжорливым и съесть всю порцию, я приберег себя для других блюд, намереваясь поближе познакомиться с английской кухней, но хозяйка школы заметила, что я слишком мало ем, и затем встали изо стола. Впоследствии я узнал, что существует обычай подавать подобный пирог каждую субботу, а в остальные дни недели обед состоял из превосходного говяжьяго блюда, ежедневно сменяемого, затем из овощей и пудинга. Никогда в жизни моей не бывал я так здоров.
Я заметил также в этом училище одну из тех странностей, которые столь свойственны роду человеческому. Известно, что англичане слывут за народ, лучше других понимающий опрятность, и это совершенно верно. В это время еще ходили в пудре; так как у моей постели был старый камчатый полог, как у других пансионеров, то, чтобы не портить его глянца, надлежало уходить причесываться в кухню. Если пудра не причиняла вреда, то волосы, разлетавшиеся во все стороны, были, конечно, не особенно вкусной приправой кушаньям. Впрочем, во время этого туалета я имел случай оценить старания, прилагаемые английской поварихой готовить свои блюда. Она заботилась не о составлении соусов, потому что в них не было надобности, но каждый кусок был лучшего качества, отменной мягкости и сваренный в меру.
К слову об опрятности, приведу другую странность. Впоследствии одна из моих своячениц{II}, по возвращении из колонии Гофроу, в которую отдала своего сына, описывала мне неряшливость комнат воспитанников: из них большая часть не была чищена уже несколько лет. Не менее удивительно и то, что одним воспитанникам позволяют тиранить других. Самые старшие, именуемые крестными отцами, заставляют новичков служить себе грелками, упираясь ногами в их животы или спины. Этим, вероятно, внушается им отвращение к деспотизму и неопрятности.
В бытность мою в училище, я часто ездил в Лондон на поиски <всего>, что касалось морской службы, но найденное мной относилось лишь к торговому мореплаванию, ибо Англия, будучи в мире со всем светом, не имела служебных военных кораблей в окрестностях Лондона. Не в состоянии будучи довольствоваться сведениями, находившимися у меня под рукой, я не придумал ничего лучшего, как предпринять дальнее путешествие. Меня льстила надежда, что на море практика англичан научит нас более, нежели могла то сделать их теория. Итак, я решился отправиться в Америку, и мы сели на один из величайших вест-индских кораблей, капитана которого нам особенно рекомендовали.
По прибытии нашем в Дюны, западные ветра задержали нас на весь декабрь месяц и на часть января 1799 года. Почти ежедневно поднимали мы якорь в надежде обогнуть мыс Фореланд, и каждый раз находили, что при достижении этого мыса, ветер был нам еще более противный и заставлял возвращаться.
По течение этого времени я мог убедиться в способности нашего капитана и недостаточной трезвости его второго подшкипера, который с квадрантом[336] в руках, производя полуденные наблюдения, падал иногда в трюм сквозь большой люк, не подозревая, что он находится сзади его. Если английские мореходы в Северном море были, как мы выше сказали, очень искусные пловцы, то ходившие в Вест-Индию благодаря попутным ветрам, облегчавшим плавание, бывали иногда до чрезвычайности невежественны. Таковым оказался и наш капитан. Поэтому я начал предусматривать потерю времени и мало имел надежды на практическую пользу. Я был погружен в эти мысли, когда ветер переменился. Мы обогнули мыс Фореланд и вышли из воды Ла-Манша. По достижении нами высоты Портсмута[337], ветер снова изменился, и мы принуждены были зайти в порт.
Княгиня Екатерина Романовна Дашкова
Выгоды свободного правительства меня убедили, и я привык думать, что английская почва священна, кто бы ни ступил на нее, тот сейчас же получит все права и достоинство человека, что в этой стране неведомы притеснения произвола, и что в ней живут под владычеством законов. По правде сказать, после всех неудач, испытанных мной в отношении главной цели моего путешествия, у меня оставалась одна только утешительная мысль, что я буду, по крайней мере, пользоваться полнейшей свободой моих действий. Поэтому я не сожалел, что корабль приближается к Спитгуду, думая, что если ветер будет продолжать задерживать нас, я успею заглянуть в Портсмут и его морские заведения на острове Уайт и его прелестный сад. Столь приятные размышления были внезапно прерваны пушечным выстрелом, ядро которого пролетело над нашими головами. Это был комплимент, сделанный нам вахтенным бригом, недовольным бесцеремонной манерой, с которой наш капитан входил в рейд. Мы тотчас же легли в дрейф, и к нам подъехала небольшая лодка с мичманом от вахтенного брига, который от имени своего командира потребовал у нас список пассажиров и их паспортов. Не могу описать моего удивления. Я не знал как примирить этот факт со сложившимися у меня понятиями о свободе, которой пользуются с той минуты, когда ступишь на английскую землю.
К большему еще огорчению он объявил там, что нам воспрещается сходить на берег, впредь до нового приказа; после этого он отчалил. Я изумился… Через несколько минут он возвратился опять, чтобы сказать мне, что ему приказано отвести меня на вахтенный, трехдечный корабль, находившийся в Спитгуде, под командованием капитана Найта. Мое удивление начало переходить в негодование, но надобно было покориться.
Я был принят капитаном Найтом вежливо, но с некоторыми знаками недоверчивости. Сначала он пустил по рукам всего корабля мой паспорт, отыскивая в экипаже кого-либо, умеющего читать по-русски или по-немецки. В ожидании этого он спросил меня, правда ли, как ему это говорили, что я капитан корабля. “Ибо вы для этого, — прибавил он, — кажетесь мне слишком молодым”.
Правда, что противоположность между нами обоими была чувствительна: капитану Найту было по крайней мере шестьдесят лет, а мне двадцать шесть. Я отвечал, что мне кажется, возраст не всегда решает вопрос о занимаемых местах, что даже на его родине Питт[338] был первым министром, будучи двадцати одного года, занимая пост, который, по его системе, должен был бы принадлежать старейшему годами в парламенте.
Во время этого разговора принесли обратно мой паспорт, и капитан Найт, убедившись, что я не самозванно присвоил себе мой чин, сказал, что он предложил бы мне отобедать с ним, но так как он проживает в Плимуте, то и приезжает на корабль лишь по делам службы, Но прибавил, что если я хочу принять приглашение к обеду с офицерами, они с удовольствием меня примут.
Я тем охотнее принял приглашение, что этот корабль был первый военный английский, мной встреченный. Я предполагал осмотреть его в подробностях и увидеть, каково было офицерское хозяйство. В отношении первого я остался весьма доволен: это был один из старых, преобразованных кораблей, полувооруженный, предназначенный к охранению порта, а так как английские моряки вообще не придают, подобно русским, столько важности этим утомительным мелочам чрезмерной опрятности, обременительным для экипажа, то я не составил себе очень высокого понятия о порядке, царившем на корабле. Впоследствии я узнал от его офицеров, что притеснения, которыми мы подвергались, были следствием весьма недавних распоряжений: правительство признало нужным внезапно предпринять эти предосторожности со времени революции 1789 года[339], дабы воспрепятствовать французским революционерам проникнуть в страну. Эти предосторожности были чрезмерно умножены впоследствии не только в ущерб иностранцам, приезжавшим в Англию, но и самим англичанам; они были причиной отмены некоторых из их основных законов, каковы: habea corpus{III} и неприкосновенность жилища.
Обед английских офицеров, составленный из здоровых, хорошо приготовленных блюд, показался мне превосходным. Даже пили не слишком много. Правда, что после обеда, или, вернее, когда была снята скатерть, и бутылки пошли в круговую; я оставил их под предлогом приближения ночи. Несмотря на этот довольно радушный прием, капитан объявил нам, что не сможет снять запрещения нам сходить на берег до получения им ответа из адмиралтейства, это помешало мне на сей раз посетить остров Уайт.
За это запрещение мы были утешены переменой ветра, перешедшего в попутный и позволившего нам оставить Портсмут. Мы тотчас же подняли паруса, надеясь в течение дня выйти из Ла-Манша, но при самом выходе из канала ветер сделался до того противен и силен, что мы были принуждены пристать к Фальмуту. Здесь мы узнали из газет, что Конвент объявил войну Георгу[340], Питту и Голландии[341]. Тогда представились нам всякого рода размышления. Мы были недовольны всевозможными помехами, испытанными нами с самого нашего прибытия в Англию. Думали мы о неспособности капитана, увеличивавшей опасности плавания, думали об опасности быть захваченными в плен корсарами, которыми моря готовились наполниться, боялись быть задержаны в какой-нибудь гавани Европы, вместо того, чтобы путешествовать по Америке. Все эти размышления, в совокупности с мыслью о вероятии всеобщей войны, побудили нас к решению возвратиться не токмо в Лондон, но в Россию, лишь только это дозволит время года. Приняв подобное решение, мы высадились в Фальмуте и возвратились в Лондон в начале февраля 1793 года, предоставив капитану полную плату за весь путь в Америку, с которой он не хотел сбавить ни копейки.
До отплытия из Дюн мы видели там несколько фрегатов, становившихся на якорь близ нас. Неловкие маневры этих кораблей, странный вид экипажей, которые, будучи одеты в разноцветную одежду, неуклюже лазали по снастям, крайне меня удивили и могли нам дать о практике англичан столь же невыгодное мнение, как и сложившееся же у нас о их теории.
Мое восхищение их флотом еще поостыло. Но эти суждения были слишком поспешны. В эту эпоху английское правительство предчувствовало войну и лишь начинало призывать из предосторожности несколько фрегатов на службу. Те, о которых я здесь говорю, были одними из первых: экипажи были набраны на скорую руку, так что парикмахеры, повара и все, что можно было завербовать из толпы, собрано было второпях в той одежде, которую они обыкновенно носили. Они были совершенные невежды во всем, касающемся до маневрирования кораблей. Можно легко себе представить, какое впечатление это произвело на нас. Но еще более удивительна была быстрота, с которой все это изменилось благодаря рекрутам, набранным из Купеческого флота, экипировке людей, доставленной государством, а также и их способности сделаться самыми лучшими, ловкими и изящнейшими матросами в свете.
Дождавшись в Лондоне с нетерпением весны, мы сели на пакетбот в Гэруиче, чтобы отправиться в Гельветсхлусс в Голландии. Этот порт в былые времена был хорошо устроен и содержим, но мы нашли его в состоянии совершенного запустения. Он заключал в себе лишь четыре или пять старых линейных кораблей, плохо построенных на плоских фортимберсах[342]. Напротив каждого из этих кораблей был, однако, в виде воспоминания о прежнем порядке вещей, магазин, заключавший в себе все необходимое для его снаряжения, вещь чрезвычайно удобная, которой следовало бы подражать во всех благоустроенных портах, ибо ничто так не способствует быстроте вооружения, как нахождение под рукой всех необходимых предметов.
Из Гельветсхлусса мы направились в Роттердам, где заметили статую Эразма[343] и гробницу адмирала Рюйтера[344]. В Дельдоте видели мы могилы адмирала Тромпа[345] и Левенгука{IV}, потом посетили Гаагу и Амстердам. Все эти города слишком известны, чтобы была необходимость их описывать. Скажу только слово о странных понятиях, сложившихся тоже и у голландцев об опрятности. Если в голландской гостинице вам случится плюнуть на пол, служанка поторопится за вами подтереть. Но там курят и плюют сколько угодно в плевательницы, поставленные на столах, и которые довольно часто опрокидываются, но никто не возмущается.
Мы посетили деревни Брук и Саандам. Первая замечательна чрезвычайной чистотой домов, уединенностью и простотой быта ее жителей, которые, не желая связываться с другими людьми, никого к себе не принимают, кроме разве из милости и с условием, чтобы башмаки оставляли у дверей. Они не глядят даже в окно и сидят за непроницаемыми занавесками. Вторая деревня, Саандам, известна пребыванием Петра I, учившегося здесь плотничному ремеслу, столь необходимому государю и полезному для управления империей. Он оставался здесь в течение многих месяцев, проживая в комнате в десять квадратных футов, ложась спать в шкафу и имея лишь самую необходимую мебель.
Нельзя не пожалеть, что при таком желании образоваться, он, вместо того, чтобы жить по эллингам, не поступил в какой-нибудь университет, где мог бы приобрести познания, более достойные Императора и которые, быть может, помогли бы ему найти истинные способы к просвещенией своей страны.
Царствование Императрицы Екатерины, путешествия по Европе и изучение истории Англии во мне выработали в то время несколько иные понятия о законодательстве, просвещении, торговле, администрации, о свободе национальной, так что разбирая в уме царствование Петра I, я разочаровывался во многих случаях его гениальности. Как ни велик был этот Император, но за недостатком образования он не мог дать истинное направление развитию народа, и все, что касалось вопросов научных, то им применялось в жизни неправильно. Становилось досадным, что столь способный Правитель заимствовал у иностранцев лишь внешнее, но не внутреннее.
Эти рассуждения, сделавшиеся плодом царствования Екатерины II и моего образования, невольно пришли мне теперь в голову, когда я дошел в моих записках до посещения домика Петра I в Саандаме, и да будет мне позволено читателем несколько оторваться от нити рассказа, чтобы выяснить мой взгляд на реформы этого необыкновенного государя. Предупреждаю снова, что я не намереваюсь хулить все созданное им, наоборот, отдаю ему должную справедливость за многое, но хочу разобрать лишь ту сторону его деятельности, которая должна была иметь более прочные основы, чем страсть к подражанию.
Петр I был, бесспорно, человек необыкновенный, когда-либо занимавший до того времени российский престол. Чтобы составить себе понятие о том влиянии, которое царствование этого государя могло иметь на подвластные ему народы, необходимо поразмыслить об общих и частных причинах, действующих без нашего ведома на преуспеяние, упадок и состояние государства. Все, что в этих причинах связано с натурой обществ, с условиями их существования, ускользает от действия отдельных личностей, это называется силой вещей.
Правительство мудрое и просвещенное, состоящее из людей, одаренных добродетелями и высокими способностями, может лишь содействовать этим общим и непреложным причинам. Делать последствия их более правильными и быстрыми. Точно так же, самое невежественное и неспособное правительство может, в свою очередь, замедлить преуспеяние, сделать его неправильным, но никогда не <сможет> воспрепятствовать народу достигнуть той высоты, на которую его увлекает эта невидимая сила.
Мы постараемся показать, что существующие законы — не что иное, как второстепенная причина величия и возвышения царств, зависящих от бесконечного множества других причин, непредусмотренных мудростью человеческой, которая не только не способна их предвидеть, но часто не в состоянии понять их последствий даже по их совершении.
Весьма верно сравнивать государство с кораблем. Однажды спущенный на волны океана, он бывает увлечен его общим движением, то есть приливами, отливами и течениями в разных местностях. Это движение для кораблей, сменяющееся в продолжение нескольких часов, для царства может длиться целые века. Но корабль, при всем совершенстве своей постройки, при начальствовании искусных офицеров, управляемый наилучшим экипажем, неизбежно будет увлечен общим течением затем ли, чтобы прийти в хорошую гавань, или сесть на мель, или подвергнуться крушению. Все, что может сделать человек, будет заключаться лишь в придании правильности в ускорении или в замедлении этого результата.
То же самое бывает и с правительствами. Продолжающееся преуспеяние России, например, независимо от кого бы то ни было. Занимая, случайно, место между пределами умирающей европейской цивилизации и началом азиатского варварства, Россия была подвигнута к расширению своих пределов, между прочим, следующими общими обстоятельствами. На восток — потому что здесь ей приходилось воевать или с кочевыми ордами, или с народами, чуждыми всякого устройства, стоявшими гораздо ниже русских в умении владеть оружием, ибо последние уже знали употребление пороха и имели артиллерию. Таким образом, эти войны в Азии были только набегами варваров на дикарей. Пример горсти казаков, заблудившихся в Сибири, указал русским путь в Азию, но все делалось под влиянием какого-то грубого порыва, без политики, без обдуманного намерения, без единомыслия. Однако же, так как ничто тому не препятствовало, то лишь смерть во льдах, с одной стороны, и великая Китайская империя с другой, положили пределы этому расширению, совершавшемуся в сторону совершенно противоположную преуспеянию цивилизации.
На юге Россия встретила турок и персиян, народов варварских, недисциплинированных, что облегчало завоевание в этой стороне.
На западе — страны более цивилизованные, образованные и просвещенные оказались значительно слабейшими в отношении числа и материальной силы, страны, которые уже несколько раз бывали порабощаемы кочевыми народами. Россия с выгодой для себя сумела напасть на эти страны, захватить и подавить их всею своею тяжестью.
Теперь, бросив взгляд на географическую карту, можно увидеть, какое необъятное пространство земного мира она занимает. На севере — это народ, ближайший к Полярному кругу, единственными ему границами служат берега Ледовитого моря. К югу она простирается до моря Каспийского, к востоку — за пределы Берингова пролива, а к западу — до берегов Вислы. Зато сколько же на этом пространстве и пустынь, и степей, и диких гор; сколько негостеприимных берегов, неблагодарных и бесплодных земель, по свойствам их природы и климата. При этом, какое отсутствие соприкосновения человека с промышленностью, какое затруднение в путях сообщения, вследствие дальности расстояния и дурного состояния дорог, препятствующего и торговле, и навигации. Все эти обстоятельства в особенности противодействуют развитию чувств и ума, развитию, зависящему от разумных мыслей, продукта вдохновений гения и свободы, поддержанию которых служат и чистота неба, и благорастворенный климат.
Отсутствие этих благ и разнообразия предметов, прямого следствия промышленности, отнимает силу у ощущений и умственной деятельности, причины великих деяний и высоких душевных свойств. Все эти обстоятельства, благоприятствующие увеличению государства, неблагоприятны во многих других отношениях и кто может похвалиться, чтобы они были созданы его дарованиями или гением? Какой министр, какой король, или какой Император? Здесь мы находим один из тысячи примеров, доказывающих, что движение вперед, по мнению простолюдина, плоды глубокой и настойчивой политики и искусных ухищрений мужей государственных и высоких умов, в сущности ничто иное, как следствие известного стечения обстоятельств, всегда столь могучих, разнообразные действия которых порождают события самые неожиданные и чрезвычайные. Нет сомнения, что дарования людей могут иногда подготовить или отвратить события, или заставить их служить осуществлению своих намерений, но этого никогда не может случиться с великими народными движениями, совершающимися всегда под непреодолимым могуществом силы вещей. Общие и определенные к тому причины суть, во-первых, естественные свойства людей, из которых состоит нация, затем местность или географическое положение страны, и пользы, из них извлекаемые, на которые можно указать, как на первые основные причины, решающие будущность народа. Кто же может похвалиться быть их создателем? В принципе, можно допустить, что природа создает людей, а они впоследствии довершают все остальное. Одним словом, ничто с неба не падает. Что же касается до установлений, то они сначала должны быть созданы людьми, впоследствии оказывающими друг другу взаимную помощь. Вошло в привычку обвинять правительство за все зло, которое творится, но противодействуйте ему сами, всего прежде исполняйте все ваши обязанности, и правительство будет творить одно лишь добро, особенно, если вы человек честный и препятствуете дурным делам.
Но весьма верно сказано, что события, о которых повествует история, суть только причины или следствия перемен столь великих, глубоких, могущественных, порождаемых обстоятельствами, и более или менее ускоряемых или замедляемых искусством, или ошибками тех, коих гений, просвещение или оружие влияли на род человеческий. Этот громадный поток увлекает за собой все правительства, все царствования, все народы и решает их — правильно или неправильно — размещение, их движение на высоту или их упадок. Причины, общие в соединении с многими другими, случайными, раз и навсегда решают вопрос о возрастании государства, а большая часть их государей лишь присутствуют при этих событиях. Некоторые ими пользовались. Из таковых был Петр I.
В доказательство возьмем еще приращение Англии; иные причины, общие и независимые от комбинаций и расчетов ума человеческого, могли создать ее могущество и величие. Таковы благоприятное сочетание людских племен, попеременно ею овладевавших, географическое положение, благодатное для мореплавания, положение, которым их гений умел так прекрасно воспользоваться, также свойства почвы и местные богатства земли. Эти общие причины и еще многие другие вознесли Англию на ту высоту, на которой мы ныне ее видим. Что касается до причин частных, каковы совершеннейшее общественное устройство, их либеральные узаконения, они содействовали ускорению и приданию правильного хода прогрессу, но не они его произвели и остановить его не могли.
Франция по другим общим причинам, с своим монархическим правлением, столь отличным от английского, достигла подобных же результатов.
Римская империя точно так же, по естественным свойствам своих основателей. В свою очередь, Россия возрастала по другим причинам, а не по тем, по которым возрастали Рим, Англия и Франция. Если бы это восходящее движение зависело от Петра I, оно прекратилось бы после его смерти: вместо того Россия постоянно растет и возвышается.
Итак, если бы Петр I не направлял движение столь необыкновенным образом, Россия тем не менее продолжала бы возвышаться, но иным путем, более естестственным и, вероятно, лучшим, от которого он имел достаточно силы ее отвратить. Исследуем, действительно ли Петр содействовал благоденствию русских, или своими ошибками и насилиями вернее замедлил наступление той эпохи, в которую они достигли бы этого состояния.
Вообще, в деяниях, ему приписываемых, гораздо более добра кажущегося, нежели истинного. Одаренный неукротимым духом подражания, он привязался к переменам внешним, чуждым его народам и противным их климату и привычкам. Соединяя с жестокосердием великое мужество и твердую волю, он ввел новшества путем насилия, не взирая на отвращение народное. Отсутствие в нем истинных познаний и весьма недостаточное воспитание были виной тому, что он ошибался почти во всем: так ремесла он принял за искусства, регламенты — за законы, одежду и форму — за нравы, топор и дубинку — за средства цивилизации. Ему надлежало возвысить достоинства человека, придать знания народу, смягчая участь крепостных, а он, далекий от этой мысли, превратил их в рабов. На крестьянах, которым до 1593 года предоставлена была воля переходить с одной земли на другую[346], Петр I заклепал их оковы, дозволив отрывать мужиков от усадебной оседлости для продажи их отдельно от земли. Наконец, он окончательно разбил остатки характера независимости, который в то время еще обнаруживался в народе.
Не довольствуясь отделением крепостных от земли, он овладел властью духовной, объявив себя главой Церкви[347].
Чувствуя недостаточность своих собственных познаний, что сделал он для их пополнения? Он сделался плотником, токарем, даже сапожником и портным, ибо сам чинил свои платья и башмаки. Затем он являлся шкипером, вместо того, чтобы быть главой морских сил.
Если бы он, этот жесткосердый преобразователь, вместо того, чтобы проводить время на голландских и английских эллингах, изучая кораблестроение, поучился управлять государством, согласно узаконениям, в чем состоит первая обязанность государя, он смягчил бы свой собственный нрав и не думал бы, что усложнение судопроизводства есть печать цивилизации, что преуспеяние общества состоит лишь в рабском подражании и преждевременных нововведениях.
Если значение человека светского измеряется по средствам, которые могут быть приобретены многими различными способами, то его политическое и нравственное достоинство измеряется по его правам, без которых он менее, чем ничтожен, достоин презрения.
Римский император Максимилиан[348] был исполинского роста, говорят, выше 8 футов, и его сила соответствовала высоте. Лютость его была еще чудовищнее: он без всякого суда казнил 4000 человек, обвиненных в заговоре против него. Петр походил на него ростом и умертвил тысячи стрельцов на плахе, из которых многие были им обезглавлены своеручно, вследствие заговора, им же вызванного, его антинациональными преобразованиями.
Он превратил своих подданных в поддельные камни, имевшие вид камней драгоценных, но без всякой действительной стоимости и ослеплявшие лишь тех, которые не могут назваться знатоками.
Если только правда, что Россия с этого времени достигла известной степени цивилизации, что могло бы быть лишь гораздо позже, если бы она была предоставлена медленному ходу самой натуры — не менее правда и то, что усилия Петра навели лишь поверхностный лак и в то же время сбили с пути к прочным усовершенствованиям.
Движение, данное этой натуре правильной системой воспитания и образования, могло постепенно возвысить и приблизить русский народ до уровня просвещения других наций, вместо того, чтобы отдалить его от них ложными путями, которыми его заставили идти.
Несомненно, что судя по внешности, видя русских в салонах, их ныне не отличишь от других народов. Они с грехом пополам будут говорить на других языках и придерживаться в обществе тех же форм; но им всегда будет не доставать ни истинного классического образования, ни сведений, необходимых каждому цивилизованному человеку, который в сознании своих прав поддерживает их, уважает себя без высокомерия, как должно поступать всякому мыслящему существу. Подобные идеи были бы дорогой к исходу из рабства, от которого они не так-то скоро откажутся.
Труд Петра I погрешил в своей основе. Вместо того, чтобы видеть истинную цивилизацию в развитии нравственных и умственных способностей человека, в приумножении его познаний, в возвышении его чувств, в улучшении естественных склонностей, он вообразил, что для образования народа достаточно обучить его нескольким мастерствам, переменить его одежду и дать ему то, что на свете всего опаснее — полузнание.
Если гений состоит в возвышенности дарований, в великой способности применять их специально к делам или знаниям человеческим, тогда Петр I был человек гениальный. Он действительно умел найти средства к достижению цели там, где другие их не усматривали. Его ум, прозорливый и поддерживаемый силой воли, дал ему достаточное сознание его прав на престол и умение его отвоевать вопреки всем препятствиям. К несчастью, он ступил на ложный путь, желая добра, он переходил от одной ошибки к другой и наделал много зла.
Суровые и несвоевременные реформы Петра I всего прежде возбудили негодование русских, дороживших своими обычаями. До этого времени они сохранили воспоминания о древней республиканской независимости Новгорода, и увидели себя как бы лишенными народности новыми обычаями, новыми одеяниями немецкими, голандскими или французскими, в которых их заставляли рядиться.
Царь Петр Великий и его секретарь в Саандаме 1697 г.
Что Петр I, изучая всякого рода ремесла, кроме того, которое должен был предпочесть всем другим, вообразил себе, что его метода для цивилизации его народа самая действительная, подобное заблуждение в нем весьма понятно. Непостижимо то, что все это еще разделяют, видно он обманул весь мир своею обаятельной внешностью.
Но, возразят мне, Петру I, однако, Россия должна большею частью своих завоеваний и увеличением пределов. Спрошу и я в свою очередь, нужно ли было Тамерланам, Чингис-Ханам, Магометам II[349] и многим другим, более или менее лютым и бесчеловечным завоевателям, брить бороды своим воинам и переменять одежду и обычаи народные, чтобы совершить завоевания и устрашать половину Европы? Он сделал еще другое: унизил национальный дух, подав пример, которому слишком усердно последовали, именно подчинив русских под иго иностранных проходимцев.
Здесь, к слову, можно заметить также, как различны были следствия причин случайных и причин общих. Вольтер сказал: “Татары двинулись из своих степей около 1212 года и завоевали половину земного полушария около 1236: вот и вся их история”. Через шесть веков нечто подобное этому же случилось и с русскими. Но не гением завоеваний подвигнуты были русские вперед, а единственно силой вещей. Если татары из глубины Азии потоком нахлынули на Европу, превосходившую их в цивилизации, они гибельными своими победами были обязаны грозной неустрашимости своих вождей. Поэтому-то смерть последних и положила предел их завоеваниям. Россия, напротив, не останавливается. Тому должны быть причины, от людей не зависящие, то есть причины общие, сами собой действующие и действия свои постоянно продолжающие.
Домик Петра I в Саандаме 1697 г.
Рассматривая Петра I как законодателя, мы видим в нем лишь компилятора регламентов и указов, заимствованных в странах, им посещенных. Поэтому-то его новая юриспруденция была столь же мало нужна для счастья его подданных, как костюм, насильно им навязанный, был необходим их удобству и здоровью. Он начал усложнять в России судопроизводство, которое до него было так же просто, как и ее жители. Не было повода принимать меры против кляуз, преследовать порок в его увертках. То, что ему оставалось делать, заключалось в разъяснении сомнений и неясности закона. Никогда не следует упреждать никакого рода правительственной порчи, назначая же правительственные средства прежде, нежели недуг обнаружится, и даже прежде, нежели его появление будет засвидетельствовано единогласно, только тогда следует помышлять о новых законах, более применимых к настоящему положению. Следующий пример может служить подтверждением моих слов.
Объезжая свои владения, царь внезапно прибыл в один провинциальный город и тотчас же отправился в суд. Председателем его был воевода. Уведомленный о прибытии Императора он прибежал и был благосклонно принят. Но когда Петр спросил у него список текущих тяжебных дел, он смутился и испугался. “Что ты?” — спросил царь. “Государь, у меня нет списка для представления вам, не могу точно также показать ни одного текущего тяжебного дела”. “Как же это может быть? — возразил Петр, — разве этот суд не за тем учрежден, чтобы выдать тяжебные дела?” — “Так, Государь, но они все обсуждаются и решаются в ту самую минуту, когда их мне представляют. Бывают иногда споры, жалобы между жителями, а я между ними посредник: объясняю каждому, кто прав, кто виноват, разрешаю сомнения, устраняю затруднения. Обыкновенно они сдаются на мои доводы и уходят довольными. Ваше Величество можете приказать спросить в городе, жалуется ли кто на это?” Петр I был доволен простотой и скоростью этого судопроизводства. Поблагодарил воеводу и дал ему в награду другое, высшее место в столице. Но все это не помешало ему усложнить судопроизводство, по его страсти к нововведениям, из подражания обычаям тех стран, которые он посетил. Турки достойно сохраняют простоту их процедуры и ею весьма довольны. Думаю, что нынешний их реформатор не поспешит ее испортить{V}, ибо к чему заимствовать неудобства у другой страны, если можно обойтись иначе.
Таково было и таковым могло еще долго оставаться у нас судопроизводство для нашего счастья и спокойствия. Далее увидим, что из него сталось при приемниках Петра I, которые хотели продолжать его реформы. До его нововведений не было процессов, потому что право судей их предупреждало. С того времени тяжбы сделались бесчисленными, правосудие продано чуть не с публичного торга.
Надобно, однако же признать такт и прозорливость этого Императора относительно наблюдений, собранных им во время его путешествий, о вещественных источниках богатств разных земель. Он извлек из них свои выгоды и впоследствии многие из них применил к делу. Повсюду, где он указал или заставил устроить казенные фабрики или мануфактуры, виден его верный взгляд: местности хорошо выбраны, и цель обыкновенно достигнута.
Думают, что у Петра I была страстная любовь к морскому делу. Но эту страсть, если только она у него была, можно назвать напускной, ибо у него от природы было крайнее отвращение от моря, и в первый раз, как только он ступил ногой в лодку, он задрожал всем телом. Он добился, однако же того, что преодолел это отвращение и, может быть, слишком пристрастился к воде впоследствии времени, ибо и в морском деле он ошибся, как во многих других вещах.
В стране, окруженной льдами в течение шести месяцев года, и даже более шести месяцев в северных областях, в стране, у которой нет ни купеческих кораблей, ни торговли, ни покровительствуемых колоний, военному флоту и делать нечего. Несмотря на это, ему захотелось иметь военный флот, чтобы противустать морским силам Швеции и Дании. Ввиду многих естественных препятствий это создание могло быть лишь эфемерным, ибо, если отсутствуют элементы, необходимые для постоянного существования чего-либо, всех усилий искусства недостаточно для придания ему прочности и долгоденствия.
Россия не имела морской торговли и не боялась вторжения своих соседей со стороны моря. По-видимому, впоследствии Петр I это сознал, обратив свое внимание на море Азовское, на котором он приказал строить корабли, чтобы защищаться от турок. Но выбор местностей по берегам этого моря не был удачен; эллинги на Азовском море пришлось упразднить, вследствие быстрого его обмеления, и там, где спускали на воду линейные корабли, едва могла проходить лодка[350]. Прочие гавани, основанные впоследствии на Черном море, также очень неудобны вследствие песчаных заносов, препятствующих выходу кораблей. Петр I учредил еще морскую школу в Москве. Она помещалась в старой Сухаревой башне[351], то есть немножко высоко и немножко далеко от моря.
Его нетерпение в деле просвещения его народов заставило Петра избрать к тому двоякий способ, состоявший в принятии иностранцев к себе на службу и в отправлении в чужие края русских молодых людей. Между последними многие были посланы на разные европейские эллинги, и по их возвращении он сам любил их экзаменовать. Между прочим, был один, который по возвращении своем из Франции был ему особенно рекомендован, как оказавший большие успехи. Царь приказал его привести к себе и много говорил с ним. Его ясные и положительные ответы понравились царю, равно как и его манеры, осанка, и он приказал ему прийти вечером на придворный бал. Едва он его завидел, как заставил танцевать и нашел, что и с этим делом он очень хорошо справляется. Весь двор восхищался этим молодым человеком, и Император после бала назначил ему явиться назавтра к шести часам утра в Адмиралтейство. Там, проходя с ним по мастерским, он задавал ему вопросы о строении кораблей, о мореплавании, о работах и подробностях по вооружению. Окончив этот экзамен, столь же строгий, сколько и до мелочей подробный, царь выразил ему полное свое удовольствие и сказал, отпуская его: “Теперь я тебе прощаю, что ты хорошо танцуешь!”
Этот анекдот доказывает, каким положительным умом обладал Петр I и как он, встречая истинные заслуги, умел их ценить, по крайней мере в тех вещах, о которых он имел необходимые понятия.
Теперь вот анекдот о грубости Петра I. Известно, что город Санкт-Петербург был им основан на весьма болотистой почве, подобной Голландии, которая не выходила у него из головы. По этому поводу говорят, что когда он осматривал местность, которую хотел избрать для своей столицы, к нему подошел крестьянин и сказал: “Вижу, государь, что вы любите болотистые места, я знаю одно неподалеку отсюда, которое во сто раз хуже здешнего, и вы сможете загрузить его всем народом”. Петр не принял этого предложения и удовольствовался болотом по собственному своему выбору. Нетерпеливо ожидая успехов от своего предприятия, он часто объезжал местность в сопровождении полицмейстера, которого вез с собой в своей одноколке. Повсюду, где он был доволен работами, он его благодарил. Там же, где находилось небрежение или дурно выполненная работа, здание или мост, дурно содержимые, он высаживал из одноколки полицмейстера и осыпал его своей августейшей и очень мускулистой рукой, ударами дубинки, соразмерно важности работ. Потом опять сажал его рядом с собой и продолжал свой объезд, во время которого эта операция повторялась несколько раз.
Господин Озерецковский{VI}, профессор и член академии наук, говорил мне, что он слышал на самом месте от г. Лепехина{VII} следующий анекдот. Царь, проезжая по Ладожскому озеру на небольшой шхуне и чувствуя усталость, приказал кормщику предупредить его, когда они достигнут высоты одного места, которое он, вероятно, хотел рассмотреть вблизи ради какого-нибудь проекта, бывшего у него на уме. После того сошел с палубы и лег отдохнуть. Когда достигли высоты пункта, назначенного Императором, кормщик спустился в каюту, чтобы предупредить царя, но, видя, что он спит очень глубоким сном, не имел духу, или, вернее, жестокости разбудить его и возвратился на палубу. Через несколько времени Император просыпается, идет наверх и спрашивает, далеко ли еще до того места, которое он желал видеть. Кормщик показывает, что это место уже пройдено. Без всяких вопросов Петр наносит ему удар дубиной по голове, и тот падает мертвым к его ногам. Впоследствии он раскаялся и назначил жене кормщика небольшую пенсию с переходом ее на вечные времена на детей. Профессор Лепехин слышал рассказ об этой варварской черте от самой семьи.
Этими средствами Петр подготовил свой народ к самому презренному рабству, вместо того, чтобы вводить просвещение, хорошими законами смягчать нравы, умножая свои благодеяния и ускорять преуспеяние. Но какие законы могут существовать без поруки за их соблюдение, поэтому-то тогда и не существовало никаких законов.
Без сомнения, к жестокостям, которыми он запятнал свое царствование, и которые возмущают человечество, примешивались иногда замыслы великие, всегда подражательные. Однако же, строя города, создавая гавани, воздвигая здания, заботился ли он об истинном счастье, понимал ли он даже, что оно состоит в даровании прав и гарантий не только народу, но и самому своему престолу. Он предпринимает, без всякой достаточной причины, постройку столицы на одной из самых суровых окраин империи, заставляет возникнуть город из заразного болота, которое губит тысячи рабочих и жителей, но к этому городу он питает какую-то особенную любовь, и город прославляет его царствование.
Подражательный ум Петра довел его до желания устроить свое жилище в местности, похожей на Голландию, то есть болотистой, прорезанной каналами, имеющей эллинги для строения военных и торговых судов. Здесь таится истинная причина этого предприятия, хотя и приписывают его желанию приблизиться к Европе, то есть к Швеции и Дании, но разве он не мог этого сделать лучше посредством Рижского порта, нежели углубляясь в льды и болота Петербурга? Голландия вскружила ему голову, и он видел ее одну во всем, что ни предпринимал.
Он перевез в Холмогоры (вместо юга) породы голландских коров, и предназначал Васильевский остров (одну из городских частей Петербурга) изображать из себя Голландию.
Общественный строй, вместо выигрыша, проиграл при Петре все, относительно нравственного своего благосостояния. В видах более воинственных, нежели благодетельных, он распространил свои владения, но ничем не способствовал счастью жителей, возвышением чувств и духа нации. Он, напротив, остановил и замедлил их ход к истинному просвещению.
Петр I был воином и настолько хорошим политиком, насколько того допускали познания его страны. Путем грубости и насилия он достиг возможности делать все, что, по его мнению, могло служить его честолюбию распространять свои владения и свое владычество!
Что сделал он для утверждения самого своего престола? Несомненно, что преемственность короны никогда и никакими законами не была установлена в России[352]. Он назначает Императрицу Екатерину I, жену свою, своей преемницей. Таким образом, он отнял всякую мысль о наследовании законном, которое с того времени было отдано на произвол прихотей, страстей и силы. Поведение Петра в его династической политике, как и в национальной, не знало никакого предела. Он делал все, что ему приходило в голову, или что способствовало удовлетворению его страстей.
Германцы в древности придавали высокое значение своим волосам и бороде, смотря на них, как на знаки силы и мужества, этими двумя атрибутами они особенно дорожили и оба были у них в большой почести. Русские, вследствие фанатизма и суеверия, придавали еще более цены своим бородам, потому что на их иконах Небесного Отца всегда изображают в образе старца с огромной бородой. Узнав с самого их детства, что человек есть образ Бога, они вообразили, что низойдут на степень скотов и утратят свои права на божественность, отрекаясь от сходства с Богом лишением бороды. Потому-то и были между ними такие, которые предпочитали смерть лишению бороды. Упрямство и насилие Петра поставили на своем.
Хотя этих заметок и достаточно, чтобы дать понятие о характере Петра I, но я думаю, что лишь сравнением можно справедливо судить о его достоинствах. Изучая английскую историю, я был поражен царствованием Альфреда Великого[353], и нахожу, что Англия в его время была в том же состоянии, как Россия при Петре Великом, потому поставил же в параллель Петру I истинно великого человека, благодетеля своей страны, и посмотрим, какие у каждого из них права на всеобщее удивление и на признательность народов. Беру мой образец в Англии, как в стране, заслуживающей наиболее изучения и умевшей лучше ценить государей, ею управлявших.
Повторяю, что этот образец тем более приличествует моему предмету, что обе эпохи его и Петра имеют между собой много общего. Альфред царствовал в IX веке, в котором англичане были, конечно, необразованнее русских исхода XVII столетия. Воспитание и средства к образованию этих обоих людей могли быть, следовательно, почти одни и те же.
Посмотрим, в чем заключается разница в их гении и средствах, которые каждый из них полагал пригодными для достижения одной и той же цели — просвещения их народов, то есть содеяния людей лучшими, придания им большего значения и тем большего счастья и уважения.
Альфред, достигнув двенадцатилетнего возраста, еще не умел читать: он выучился почти случайно, ради удовольствия понимать англо-саксонские песни, которые ему читала его родительница. Еще в весьма молодых годах он сходил на богомолье в Рим и Париж, ибо в его эпоху таков был обычай, взамену путешествий. По возвращении домой, он принес с собой вкус к художествам и словесности. Он был от природы добр, кроток, храбр и великодушен.
Петр в юности имел средства получить в 1680 году в России более образования, нежели в 860 году Альфред в Англии. Стараясь о распространении своего могущества, он вместо богомолья путешествовал в Голландию на эллинги, вместо изящных искусств и словесности он привез своему народу ремесла и регламенты. Он был от природы груб и неукротим.
Альфред взошел на престол, будучи избран своими подданными. Ему пришлось бороться с многочисленными врагами, которые подавляли его превосходством их сил, несмотря на его искусство и мужество. Но лишь только ему представился случай снова занять свое место в главе нации, он сумел им воспользоваться. Он управлял с человеколюбием, милосердием, правосудием, для величайшего блага всех. Как писатель, он был переводчиком на англо-саксонский язык и комментатором сочинения Орозия{VIII}, написанного в защиту человеческих прав. Он поощрял учение и в делах прибегал к сотрудничеству лишь просвещенных людей.
Гений Петра не был, подобно гению Альфреда, достаточно возвышен над варварством своей страны, чтобы дать империи, которую он хотел преобразовать, узаконения прочные, способные служить поруками за счастье своих подданных. Его грубость, железная воля заставляли бояться его, а храбрость и несколько примеров правосудия заставили народ ему удивляться и любить его.
Но лишь великие монархи способны, подобно Альфреду, возноситься выше своего века; лишь они могут знать натуру людей, которыми управляют, предвидя успехи просвещения и возможность ввести без потрясений просвещение и благотворные узаконения.
Петр занимался лишь поверхностными реформами. Он истребил похвальные чувства своей нации и употребил на службу иностранцев, вместо того, чтобы способствовать развитию просвещения с помощью своих же подданных, употребленных в дело.
Альфред возвысил дух своих подданных и подготовил их к истинной свободе. Петр же лишь унизил. Альфред был истинный законодатель: судебные учреждения, данные им англичанам, были школами просвещения, достоинства и благородства чувств.
Между Альфредом и Петром есть еще та аналогия, что первый, хотя никогда не жил на эллингах и не изучал кораблестроение, могущественно способствовал усилению морского владычества своей страны. Он не подражал чужим флотам и их недостаткам; он усовершенствовал свой собственный, изменив размеры своих кораблей, которые от того сделались устойчивее, стали лучше ходить на парусах и во всем превзошли корабли неприятельские. Поэтому-то в Англии и почитают Альфреда первым основателем флота, с того времени столь достославно развивающегося, тогда как существование флота Петра было, как мы сказали, мимолетное.
Недостаточно обратили внимание, как мне кажется, на разницу, существующую между значениями слов воспитывать нацию или цивилизовать ее. Пути, по которым достигают этих двух результатов, весьма различны. Чтобы воспитать нацию, для этого достаточно, чтобы у людей были кой-какие природные способности и дар подражать тому, что было сделано другими. Этой способностью природа оделяет людей без всякой скупости. Но относительно просвещения есть то неудобство, что достигают цели лишь весьма немногие, и цель эта есть истинное знание. Большинство останавливаются на пол-пути, и это состояние самое вредное для общества. Примеры гибельных тому последствий слишком часты, чтобы было надобно особенно настойчиво доказывать это: чему, если не полузнанию, современные общества обязаны самыми гибельными переворотами? Точка отправления цивилизации совершенно другая: она начинается сознанием свободы, без которой всякая попытка к цивилизации будет совершенно напрасна.
Действительно, истинная цивилизация состоит не в обладании сведениями о нескольких художествах, кое-каких науках, ни даже в изменении нравов. Все это может быть усвоено путем подражания, и человек оттого еще не будет цивилизованным. Она должна начинаться с возвращения людям их достоинства, с дарования им возможности применять их способности к улучшению состояния и к поддержанию их независимости. Только тогда люди могут заниматься изящными искусствами, торговлею и всякого рода промышленностью в совершенной безопасности, с постоянной пользой, оказывая успехи, выгодные для страны. Ничто подобное невозможно со стороны людей, у которых нет никакого ручательства не только за безопасность, не только за их личность, но и за самое имущество и плоды их трудолюбия. Следуя первому пути — просветительному, надобно идти сколь возможно дальше, чтобы достигнуть до истинного знания; тогда как на другом, на пути цивилизации, надобно знать, где остановиться. Ибо, если науки не имеют пределов, то цивилизация, развиваясь безостановочно, ведет за собой роскошь, изнеженность, праздность и порчу нравов, следствиями которых бывает одряхление и распадение государств.
Петр I сделал все, что было возможно сделать, не только, чтобы затормозить ход цивилизации, но чтобы сделать ее невозможной, истребляя в самом зародыше сознание свободы в своих народах, заменяя таковые слепой и безусловной покорностью. Можно сказать, что он способствовал образованию части своей нации, но никогда не становился на путь цивилизации, самой существенной, самой необходимой для всяких прочных преобразований.
Альфред, напротив, с мудростию придерживался обоих путей одновременно: на одном он покровительствовал просвещению, на — другом возвышал чувства и добрые свойства своих народов, приучая их уважать свои права.
Альфред, как человек гениальный, видит все выгоды, извлекаемые датчанами из многочисленных эскадр, доставляющих им ежеминутно новые подкрепления из северных стран, дающих им возможность так скоро и беспрепятственно переноситься на все пункты британского берега, которым они хотят завладеть.
В нем родится великая и смелая мысль. Он ее развивает, как муж ума высокого, и приводит в исполнение в одинаковой степени быстро и успешно. Он сознает, что не может защищать королевства, подвергающегося столь частым и внезапным нападениям и со всех сторон угрожаемого, иначе, как противпоставляя свой флот неприятельскому. Английские гавани доставляют ему потребные материалы; он вызывает из Франции опытных строителей и моряков, отважных вследствие их опытности. Он принимает столь разумные меры, что вести о его приготовлениях не доходят до датчан. Доверяя своим силам, эти северные люди не верят, чтобы было возможно оспаривать у них победу на том море, на которое они взирают, как на свою родину, все берега которого напоминают им их победы. Альфред ускоряет работы. Корабли больших размеров, прочнейшей и совершеннейшей постройки, нежели корабли датчан, спускаются на океан. Он узнает, что датский флот, состоящий из более сотни судов или кораблей, нагруженных людьми и припасами, готовится вступить в устье реки Экс и плыть по ней вверх, до города Эксетера. Он смело идет навстречу этому флоту, побивает его, истребляет или рассеивает, и быстро уплывая, блокирует Эксетер, осаждает его, заставляет датчан сдаться, принуждает их дать заложников и удалиться на Темзу. Другого датского вождя он заставляет сесть на свой флот и плыть к берегам Франции.
Судя по успехам просвещения, можно думать, что Петр что-нибудь и сделал для своего народа, дабы иметь людей, из которых можно было бы составить экипаж для его кораблей. Он приказал набирать рекрутов, принужденных его мероприятиями насильно покинуть их хижины. Люди, огрубелые на тяжких работах, никогда не видавшие моря, люди без воли, без желаний, без способностей к своему новому состоянию, представлявшему им в будущем лишь отвращение и всякого рода опасности — могли ли эти люди быть искусными матросами?
Петр сам мог ли обучиться маневрировать на море при своих посещениях эллингов, и, по временам, в разъездах по Ладожскому озеру и Балтийскому морю? Поэтому-то все его битвы происходили с гребными флотилиями и решались абордажем в Ботническом заливе[354]. Холодное оружие, и сила ручная, и его тактика давали ему иногда победу. Морская кампания на Каспийском море, ознаменованная взятием Дербента[355], есть новое доказательство беспорядка, царившего на флоте, и неспособности его командиров, ибо более половины его войск погибли от голода и изнурения, а у флота, который должен был их перевозить, не было ни штурманов, ни компасов. И при подобных же фактах его заставляют сказать, к удивлению всей Европы, что ему нужна не земля, а вода. Но разве у него не было Северного моря, разве Балтийское и Черное не находились у него под рукой? Какое же употребление он из них сделал?
Альфред дает собрание законов, по его мнению, наиболее способных распространить или сохранить религию, очистить нравы, искоренить суеверия и заблуждения, укротить разбои, определить права собственности и поощрить торговлю. Великий король получает его достойную награду, видя в то же время, что цивилизация, удивительные последствия которой он предусматривал, развивается среди датчан, принявших подданство его страны.
Он укрепляет и украшает Лондон, делает его столицею Великобритании, повелевая, чтобы дважды в год сюда собирались государственные штаты.
Науки и художества пользуются от него самым блестящим покровительством. Как великий король и как человек, уважение которого высоко ценили, он принимает иностранных ученых и художников. Он основывает Оксфордский университет.
Законы, обсужденные на собрании народном даются, но и с точностью исполняются без всякого изъятия каких бы то ни было лиц.
Для лучшего себе уяснения государственных дел он окружает себя многими советчиками. Гарантирует беспристрастие суда учреждением присяжных. Придает правильные размеры военным силам королевства, организует милицию. Все англичане, способные носить оружие, обучаются искусству владеть им, их дисциплина разумна, начальники их достойны.
Он изобретает новые гребные суда, быстротой хода превосходящие все прочея, и приказывают их отстроить в большом количестве.
Сокращением несправедливых или бесполезных расходов и строгим порядком, он дает средства к осуществлению всякого рода предприятий. Он придумал и привел в исполнение собрания всесословных штатов по части финансов, которым было дано название бюджета.
Он приказал с удивительной быстротой прорыть канал, дал другое направление водам реки Лай, ниже того места, к которому пристали датские суда, осушил ее и навел на неприятелей такой страх, что они покинули все ими возведенные укрепления и отступили к северу. Он преследовал их и принудил укрыться в Нортумберлэнде.
Петр только сочинял регламенты, обнародывал указы, но не законы в истинном значении этого слова, то есть правила, желанные и необходимые для всеобщего благополучия.
Сбор государственных доходов совершался подушно, не подвергаясь никаким полезным преобразованиям и таковым еще продолжается. Сборщики могли определять размеры и побуждать к уплате податей, ими обложенных соразмерно степени своей алчности. Налоги были не определены и распадались на предметы всякого рода. Метода эта была в точности принята, и ей следовали всегда.
Он перекупил исключительное право на продажу некоторых предметов торговли не только на покрытие военных издержек, но и самых путевых своих расходов. Он парализовал или убил зарождающуюся промышленность, назначая цену на мануфактурные произведения, конфискуя целые состояния производителей. Таково влияние примеров на умы этих подражателей, считающих себя способными быть законодателями. Благие намерения некоторых из его слуг не были, вследствие того, ни поняты, ни одобрены, ни приняты.
Путешествия не послужили даже к смягчению его собственного нрава. Он возвращался каждый раз более суровым и жестким.
Такова разница между этими обоими государями, из которых первый, то есть Альфред, имеет настоятельные права на всеобщее удивление.
Может быть некоторые не согласятся с моим мнением. Было даже время, когда враги мои считали меня за англомана, потому что я всегда восхищался порядком и законами англичан. Может быть тот, кто критикует Петра Великого, хотя бы и в 1815 году, есть уже дурной соотечественник. Во всяком случае ко мне это неприменимо. Пусть только те, которые не разделяют моего мнения, ознакомятся с моею жизнью, и тогда вряд ли явится в них сомнение в тех чувствах, которые мной руководили со дня рождения.
Возвращаюсь к прерванному рассказу.