Поезд летел птицей. Через открытое окно в вагон проникал влажный и теплый воздух, дуновение весны лишь изредка перебивал запах дыма и гари. Форейтка блаженно прижмурила глаза. Вряд ли можно придумать что-нибудь более волнующее, чем дорога в неизвестность.

Вчера она по-хорошему простилась со своей внучатой племянницей. Квартира племянницы Густины в городе обычно составляет постоянную, запрограммированную остановку в экспедиции Форейтки: лишь с уходом от Густины бабкино путешествие начинает походить на цепочку неуправляемых случайностей. Только с течением лет визиты Форейтки к племяннице все меньше и меньше напоминают посещение ее дома богом.

— Господи Иисусе, тетушка! — с несчастным видом приветствовала ее вчера под вечер Густина, подняв глаза от стирки.

— Вы уже опять убежали? — меланхолично отозвался Вацлав, Густинин муж.

— Кто это убежал? — оскорбилась Форейтка. — Мне сказали: бабуля, пожалуйста, поезжайте, глотните маленько свежего воздуху.

— А они знают, что они вам это сказали? — поинтересовался Вацлав не без сарказма.

— У меня отпуск, к вашему сведению. Есть же у нас в республике законы. И один из них обеспечивает трудящемуся человеку, равно как и пенсионеру, право на отдых. Наша пани Софи покатит на море, ну а я прикатила к вам.

— А что ты нам привезла, тетушка? — почти в один голос спросили дети.

— Я привезла вам в город хорошо распустившуюся весну и маленько распущенности.

— Вы всегда любили пошутить, — сказал Вацлав, но вид его отнюдь не говорил о ликовании; он потихоньку запер шкаф и ключ положил в карман.

— Что же, покушать мы вам дадим, чай, одним миром мазаны, ну а потом пожелаем вам счастливого отпуска, и бог с вами, — сказала Густина. Она вытерла об фартук добела распаренные руки, вынула из кувшинчика в буфете деньги и куда-то их перепрятала.

— Пойду сперва с дорожки посижу в заведении, — сказала Форейтка, и, как если бы была у себя дома, направилась по галерее прямиком к двери на торце. Малопонятным способом ей перед тем удалось завладеть наполовину полной бутылкой рома. Через какое-то время в том же направлении проследовал парнишка из другой квартиры, отворил незапертую дверь.

— Благословен господь наш Иисус Христос, — проговорила Форейтка, восседавшая на стульчаке с бутылкой в руках. Парень в панике ретировался, неуверенно оглядываясь, бабка кричала ему вслед что-то бодрящее, — так что из квартир, расположенных на галерее, стали выходить хозяйки, — и знаками показывала, что хочет его угостить.

— Где вы будете ночевать? — осведомился Вацлав, когда она, навеселе, возвратилась. Враждебным оком окинул он знакомую бутылку в тетушкиных руках.

— Да где-нибудь у вас тут пересплю, — утешила его Форейтка.

— А мы думали, что… там, где и вчера, — слабо отозвалась Густина. — Ведь вы уже не первый день путешествуете.

— Вчера я, милая девушка, выспалась в вагоне на одной станции, — с охотой рассказывала Форейтка; дети слушали, раскрыв глаза. — В первом классе, на плюше, в ином месте я бы не легла. Лучше всего вагоны, что стоят на крайнем пути на насыпи. Вы влезаете, детки, с той стороны, где насыпь, вас и кошка не увидит. Клопов можно не бояться, раньше первый класс ходуном ходил от клопов, но теперь, как у нас социализм, они редко когда бывают. — Форейтка с удовольствием отхлебнула из присвоенной бутылки. — И аккурат под утро шел по составу железнодорожник, хотел меня, само собой, вышвырнуть; а я ему говорю: «Вы лучше погасите батарейку и ложитесь подле меня, ведь любите вкусненькое, а в темноте все коровы… ну, то есть, в темноте бабы не очень меж собой рознятся, так что мы, уж как-нибудь, договоримся…»

— Детки, ну-ка бегом на галерею, поглядите, закрыли кран: вчера вода целую ночь капала. — Разволновавшаяся Густина прогнала ребят из комнаты.

— Нате вам, тетушка, четвертной, и всего наилучшего, ром можете взять в придачу, — отважился Вацлав. — Железнодорожная станция, где формируют составы, у нас тоже имеется, а покой и комфорт, как в первом классе, мы вам тут все равно не обеспечим…

Это было вчера.

Теперь едет Форейтка в широкий мир неизвестно зачем, и мир полон солнца и привета. Сегодня утром она повторила прием, оправдавший себя в прошлых ее экспедициях: с определенного момента начала считать, который из встречных будет рыжий. Одиннадцатый мужчина оказался великолепным бородачом с бородой цвета моркови. Это был хороший знак.

На доске с расписанием отправления поездов она отсчитала одиннадцатый поезд сверху, чем и было определено направление ее последующего путешествия. Какая роскошь — так свободно обращаться с временем, действовать в соответствии со случайно сложившейся ситуацией или по мгновенному наитию, как птица небесная!

Затем в ход пошла обычная методика передвижения при экономии финансов. (Пассажир следует по составу на один вагон впереди контролера, так, чтобы все время держать его в поле зрения. Затем на остановке он по платформе переходит из первого вагона в хвост поезда и повторяет маневр.) Когда Форейтка начала третий круг, она просто обошла вагон с контролером: пока он доберется до нее от конца состава, пройдет немало времени.

Она высунулась в открытое окно. Ветер рвался к ней под платок, завязанный узелком под подбородком, приятно гулял в волосах. В голубой вышине мчались тучи, над прудом величаво проплывал аист. Пейзаж менялся, все время было на что смотреть. В голове у бабки начали возникать большие, торжественные и неопределенные картины, не зависящие от окружающей местности: именно они больше всего волновали ее в путешествиях — картины нереальных, никогда не виденных миров. Если бы к ней сейчас вдруг подошел контролер и спросил билет, бабуся, скорее всего, обняла бы его и поцеловала: «Да где мне его взять, вот шутник!»

Но понемногу стал заявлять о себе голод. Лучше всего сойти и заморить червячка. Она начала выбирать подходящий для этого дела пейзаж. Какая роскошь, самой решать собственную судьбу! Ни тебе обеда по звонку, ни церковной службы по команде патера, ни нытья Фильца из-за каждого пустяка! На этой станции она не выйдет, пруд среди полей, ничего особенного, около Иерусалимки тоже есть пруд. Лучше лес; еще несколько километров, и поезд приблизится к лесу. Если придется туго, в лесу и спать лучше, чем в чистом-то поле. Косуля и лисица также предпочитают ночевать под елкой, а не в борозде; вдобавок, в лесу бывают всякие там сторожки и в них сено. Однажды она в лесу наткнулась на зайца, спавшего в своем логове; Форейтка огрела его дубинкой и испекла в глине; ведь нож и соль у нее всегда при себе. Форейтка запустила руку в карман юбки: да, он был там, замызганный холщовый мешочек с солью, перевязанный веревочкой. Соль — основа путешествия, сбежать из Иерусалимки без соли была бы невообразимая глупость.

И на этой станции она выходить не будет: перед станционной будкой стоит рябой дежурный. Форейтка не любит рябых мужиков; ничего, республика переживет, если пани Франтишка Форейтова проедет без билета еще одну остановку.

Она действительно сошла на следующей станции и, горя любопытством, направилась в село. Очередь в мясной лавке, ага, ведь сегодня пятница. В нос приятно ударила волна колбасного запаха, бабка приложила грязную ладонь к своему алчущему желудку, стала в очередь. Времени навалом, куда торопиться?

Пятница. Послезавтра воскресенье. Тощая будет в Иерусалимке месса! Черная Мэри скрипит, будто жаба, у Шлёсарки ни на грош музыкального слуха. Дамочки все благородные, даже сигарету просто сунуть в рот кажется им мало изысканным, курят через мундштук: но если бы им привелось запеть: «Ввысь вознеситесь, песни, могуче летите вдаль», вознеслась бы от них, пожалуй, одна мощная срамота. Разве что вот эта новенькая, Принцесса Чардаша, могла бы спеть обедню, если только она не в ссоре с господом богом.

Подходила очередь Форейтки. Что глупо тратить драгоценные деньги на пищу, признал бы и страж порядка в зеленой форме; деньги желательно сберегать для приобретения иного товара: золотистого, зеленоватого, коричневатого, но главное — кристально-огневого.

Бабка вышла из очереди в лавке. В соседнем домишке выпросила краюшку хлеба, удобно расположилась за гумном на ольховой колоде, в один присест уплела краденую колбасу. Блаженное тепло в желудке сменилось временной тяжестью: почти два фунта брненской — это тебе не церковная облатка; но что однажды вошло в мой живот, то не вынюхает и полицейская ищейка.

Перед питейным заведением стояла грузовая машина, трактир встретил ее приветливым предвечерним оживлением. Бабуся уселась за стол, окинула оком посетителей, втянула в себя радостный винный дух, от которого мир делается прекрасным и розовым. Заказать выпивку за свои кровные всегда успеешь, лишь в самой захудалой, богом забытой деревне может статься, что никто не поднесет тебе кружки пива. От крестьян надо держаться подальше, это жадюги; случаются эгоисты и среди работников потребкоопа. Лучше кузнец, неиспорченная гешефтами душа бывает иной раз и у почтмейстера. Но уж лучше всего — шоферы, работающие на дальних линиях: знание большого мира сделало большими и их сердца.

Наметанным глазом Форейтка выбрала себе того, кто ее будет угощать, завела сердечный разговор: видавший виды бродяга в своем ремесле руководствуется принципом послушания. Через полчаса она допила вторую кружку и поднялась из-за стола вместе с двумя водителями грузовой машины. Жизненный опыт давно установил для нее такое правило: никогда не ночевать в селе, где за тобой остался грешок. Для порядка она спросила ребят, куда они едут. Вот удача: и она туда же! (Что бы они ни назвали, место их назначения обязательно совпало бы с угодным Форейтке: в том и заключается прелесть свободного путешествия!)

В трактир вошел человек борцовского типа, из-под плаща виднелся белый, запачканный кровью фартук. Форейтка замерла на месте. Ища взглядом свободное место, он вгляделся в бабкин крючковатый нос и шагнул прямо к ней. Она вылетела из-за стола, метнулась вбок.

— Это она, держи ее! — услышала крик за собой. Лаской скользнула между постройками, гумнами обогнула деревню и помчалась по дороге к лесу. Едут в машинах всякие эгоисты без сердца, никто не остановится ради убогой старушки! Наконец один праведник притормозил, Форейтка подбежала, для верности явственно припадая на одну ногу.

— Куда путь держите, бабушка?

Под платком, завязанным узелком под подбородком, молнией блеснула суеверная заповедь: из экспедиции, едва не закончившейся полным крахом, лучше воротиться. Лето впереди еще длинное.

— В Иерусалимку, — сказала она твердо и вполне искренне. Они быстро обо всем договорились, и бабка Форейтка оценила складной мольберт, рюкзак, рамы с полотном на заднем сиденье. Не юноша, да и машина его бегает по дороге давненько. Старый барин с белой гривой: почему это у господ художников обязательно должна быть прическа, как у вождя папуасов, чтобы им осилить такую мазню, что валяется на заднем сиденье?

Художник на ходу бросил беглый взгляд на попутчицу, такой тип среди старух попадается не часто!

— А как вы посмотрите, бабушка, на то, если я предложу вам прокатиться со мной в областной центр? С вас когда-нибудь писали портреты? Ну вот видите: в придачу вы, может быть, еще эскиз на память получите. Обеспечим вам питание и дорогу домой, в эту вашу Иерусалимку…

— Уж не хотите ли вы меня рисовать без платья, бесовское отродье? Знаю я вас, мужиков!

Художник в страхе заверил ее, что даже платка с головы снимать не придется.

Очень любопытный оборот событий, какой не часто случается в дороге; Форейтка протянула свою сухую и грязную ладошку, они с чувством ударили по рукам.